Иррис стояла, стиснув пальцы, какая-то печальная, сама не своя: плечи опущены и взгляд отсутствующий, потерявшийся где-то в чёрном песке, истоптанном босыми ногами.
Она молчала, и тогда он продолжил:
— Ты, должно быть, счастлива, Иррис. Ты смогла сделать то, чего не смог я — разорвала эту связь, как и хотела. Ну вот, теперь все довольны. Надеюсь, тебе больше ничто не мешает наслаждаться предсвадебной суетой? А завтра я уеду и избавлю тебя ещё и от своего присутствия. Не правда ли, как всё удачно сложилось?..
Она продолжала молчать, и Альберт снова посмотрел в её сторону. Не было похоже на то, чтобы она была счастлива.
— …Отличный праздник, не находишь?
— Я так не думаю, — ответила Иррис.
— Вот как? — удивился Альберт. — Хотя да, я помню совсем другой праздник вина. И вряд ли смогу когда-нибудь его забыть.
Она обхватила себя руками за плечи, так, будто замёрзла, но не ответила, продолжая смотреть в круг огня невидящим взглядом.
— Почему ты не пьёшь вино? Не фесское золотое, конечно…
— Завтра ты уедешь и сейчас хочешь говорить о вине? — она повернулась.
И посмотрела так, что у него сердце оборвалось.
— Нет, Иррис, я не хочу говорить о вине. Но то, о чём я хотел бы говорить, теперь не имеет никакого смысла. Пора прощаться, Иррис, — произнёс Альберт устало и сделал шаг ей навстречу, — я бы пригласил тебя потанцевать напоследок, но я знаю, что ты мне откажешь.
Музыка пришла откуда-то, палмеро утих, и на смену танцу огня вышли девушки в венках из винограда и роз, нахлынула толпа, кто-то был уже изрядно пьян.
— А если не откажусь? — Иррис вздёрнула подбородок и взглянула Альберту прямо в глаза.
— Мой князь, — раздался сзади голос Цинты, он шагнул между ними, протягивая кружки, — держите. И для леди Иррис вот тоже. Отлично вино, и знаете…
Нападение было внезапным.
Они даже не успели взять кружки, как увидев что-то за спиной Альберта, Цинта крикнул:
— Сзади!
И ударил его плечом в грудь, отталкивая так, что Альберт, взмахнув руками, опрокинулся на песок, а Цинта, не рассчитав силы толчка, полетел навстречу нападающему, расплёскивая вино.
— Нет!
Альберт увидел мелькнувшую фигуру в чёрном, и краткий миг, как вспышка, когда острый кинжал вошёл в грудь Цинты по самую рукоять — кинжал, предназначавшийся ему.
— Нет! Нет!
Он видел искажённое болью лицо Цинты и его ставшие совсем чёрными глаза. Он вскочил, едва успев подхватить Цинту на руки и опуститься с ним на песок.
И уже потом услышал истошный вопль Арманы, какие-то крики, шум, и толпа расступились, оставив их вдвоём в центре круга. Наверное, ему следовало пуститься в погоню, поймать убийцу, но он не мог бросить Цинту — тот задыхался, на губах появилась кровь, и кинжал торчал у него из груди.
— Ну вот, мой князь, ты всё грозился убить меня однажды, — пробормотал Цинта, — теперь не придётся делать этого самому…
— Миледи! Пожалуйста! Пожалуйста! Спасите его! — в отчаянии Армана рыдала у Иррис на коленях.
— Что я могу сделать? Чем же могу помочь? — спросила она, гладя служанку по голове. — Альберт ведь лекарь, и он любит Цинту, он знает, что делать, он его спасёт…
— Нет, миледи, вы не понимаете! Он как раз и сказал, что не знает, что делать! Я слышала! Сама слышала! Что этот кинжал был непростой и что нельзя вылечить обычным способом такую рану! Но если его попросите вы, он всё для вас сделает! Даже невозможное! Он ведь сделал невозможное для вас, хоть надежды совсем не было. Я была здесь, я слышала, как он сказал тогда, что умрёт вместе с вами, если не сможет вас спасти! — она стискивала колени Иррис. — Я не смогу без него жить! Леди Иррис! Пожалуйста, помогите!
Всё, что произошло этим вечером, было, как в кошмарном сне. Иррис видела на лице Альберта страх и отчаянье, слышала, как он кричал что-то, как она сама опустилась на песок рядом с Цинтой и удерживала рыдающую Арману. Как потом бросилась к Себастьяну — попросила дать карету, чтобы отвезти Цинту во дворец, как они ехали в темноте, не ехали — неслись так, что, казалось, карета перевернётся…
И вот теперь они сидели в покоях Иррис, и Армана была в отчаянии — Альберт выгнал служанку, чтобы не мешала своими слезами.
Платье Иррис было всё в крови, и руки, и она не знала, что делать, внутренне молилась всем Богам, прося их спасти Цинту. И только сейчас ей стало по-настоящему страшно от слов, сказанных Альбертом в карете:
— Этот кинжал предназначался мне.
Она встала, плеснула в чашу воды, вымыла руки и лицо.
