Сяо Гу, видно, надеялся, что я, как какой-нибудь старичок, похлопаю себя полчасика по телу, взыскующему дешевого бессмертия, да и пойдем мы мирно в сторону обеда. Но расчет его, хитрый китайский расчет не оправдался. При серьезных тренировках одно только столбовое стояние требует от сорока минут до часа, не говоря уже об исполнении комплексов-таолу.
Я понимал, что Сяо Гу прячется за деревьями не для развлечения, а с высокой целью – добиться-таки для себя обеда, но потакать ему не собирался. Подождет, ничего с ним не сделается.
Еще председатель Мао говорил: «Мы родились не для того, чтобы сожрать этот мир, а для того, чтобы его переустроить». Однако до широких китайских масс эта мысль, к счастью, не дошла. Простой народ не принял бы такой предательской мысли, он взбунтовался бы против нее.
Я собирался отзаниматься не меньше трех часов, невзирая ни на какие завывания голодного Сяо Гу, но, как говорится, человек предполагает, располагает же один бог.
Посреди тренировки я вдруг почувствовал на себе внимательный взгляд. Обычно те, кто тренируется в парках по утрам, друг на друга не смотрят, есть такой неписаный закон. Но в парки ходят не только тренироваться, полно тут и праздной публики. Вот она-то, эта праздная публика, часто ходит подглядывать за ушуистами и просто занимающимися.
Тем, конечно, это не нравится, но приходится терпеть, не бить же морду каждому дураку. Потому что если бить морду всем дуракам, то в любой стране поляжет как минимум половина населения, не считая стариков, детей и беременных женщин.
Подглядывание для зевак – это вар-вар, развлечение, а развлечение в Китае так же свято, как и обед. И если вдруг кто-то не хочет, чтобы на него смотрели, тот может тренироваться у себя дома, вися вверх ногами где-нибудь на потолке.
Я понял, что один из китайских зевак решил устроить себе бесплатное развлечение, глядя на то, как тренируется заморский черт. Пусть бы смотрел, бог с ним, но смотрел он слишком внимательно, именно это мне и не понравилось. Его взгляд я чувствовал почти физически.
Нет, так дело не пойдет. Зачем бы простому зеваке так ко мне приглядываться, какие у него цели? Я остановился и, не скрываясь, взглянул туда, откуда наблюдали за мной.
Метрах в двадцати от меня тренировался – да нет, делал вид, что тренируется – крепкий мужичок лет пятидесяти. С виду не бог весть что, невысокий, худощавый, но вид его меня не обманул. Вид у мастера может быть почти любой, уровень все равно виден за версту.
Несколько секунд я глядел на него. Нет, до мастера он, пожалуй, так и не дорос, однако боец, судя по всему, опытный, а самое главное – тренирует ту же традицию, что и я. Сердце мое забилось: может, он знаком с учителем и поможет мне найти таинственного наставника Чжана?
Я остановился, слегка поклонился и улыбнулся ему. Ушу – одна из немногих областей китайской жизни, где ритуал еще соблюдается.
Однако мужичок избавил меня от лишних сложностей. Увидев, что я улыбнулся, он тоже заулыбался, по китайской привычке – во весь рот, но не показывая зубы, и двинулся навстречу с самым оживленным видом. Я тоже сделал самое приветливое лицо и пошел ему навстречу. Мы пересеклись на полдороге и обменялись рукопожатиями.
Знакомое китайское рукопожатие – слабое, вялое, едва уловимое. Китайцы, в отличие от европейцев, не жмут руку сильно, это считается грубым. Если уж ты жмешь руку сильно, значит, ты стараешься показать свою силу и значимость и поставить себя над другими, а такого здесь не любят.
Длинный ноготь на мизинце слегка царапнул меня – тоже китайская традиция, странная для европейца. Женщины здесь ногти почти не отращивают, зато мужчины – через одного. Длинные ногти – признак того, что ты не занимаешься грубой физической работой, а значит, либо человек ученый, либо состоятельный. В реальности, конечно, с длинными ногтями ходить трудно, поэтому китайцы нашли способ – отращивают ноготь только на мизинце.
– Я вижу, у нас общая традиция, – сказал мужичок.
– Да, это правда, – улыбнулся я.
Мы обменялись несколькими словами о погоде, после чего представились друг другу.
Выяснилось, что моего нового знакомого зовут Цзуй Сяньшэн. Каким иероглифом записывается это «цзуй», я не знаю, но на слух звучит как «господин пьяница» или даже «упившийся в хлам». Это меня не удивило – люди со странными именами преследуют меня всю жизнь. Меня больше интересовало другое: у кого Цзуй Сяньшэн учился ушу? Но напрямик спрашивать невежливо, все же он гораздо старше меня. Немного терпения – скорее всего, он сам об этом заговорит.
И точно, так оно и случилось.
– Ваше гунфу чрезвычайно высоко, – сказал наконец Цзуй, и при этом лицо его прямо-таки источало елей. – Позвольте же узнать драгоценное имя вашего учителя?
Ну, про свое гунфу я и сам все знаю, а вот имя учителя, извольте, могу назвать.
Когда Цзуй услышал ответ, лицо его преисполнилось благоговения.
– О, это лучший мастер в нашей традиции, – восторженно заговорил он. – Лучший, талантливейший. Как, кстати, он поживает?
Секунду я колебался, говорить ли ему правду, но потом решил, что вреда от этого не будет.
