С учителем мы виделись совсем недавно. Что изменилось за эти полчаса, что такого важного хотел мне сказать старый даос?
Я вошел в дом. Учитель Чжан ждал меня в своем кабинете, здесь я еще ни разу не был.
На стенах висели живописные и каллиграфические свитки старых мастеров, среди которых я с изумлением узнал Ван Сичжи, Ми Фэя, Сунь Готина, Ли Бо и других. В углу помещался скромный свиток, в котором я опознал знаменитую шестерку лошадей Сюй Бэйхуна. Правда, это был не совсем тот Сюй Бэйхун, которого я знал, скорее вариация. Однако печать на картине не оставляла сомнений в авторстве.
– Замечательные копии, – сказал я, хотя уже понимал, что услышу в ответ, – и все равно не смог удержаться.
– Это не копии, – отвечал даос. – Это оригиналы.
Я неопределенно кивнул, продолжая разглядывать картины.
– Сногсшибательная коллекция, – заметил я. – Не во всяком музее такая найдется. А откуда они у вас?
Последний вопрос я задал не без ехидства, но старик даже глазом не моргнул.
– Видишь ли, – сказал он и, наверное, в первый раз после нашего разговора на скале взглянул прямо на меня, – наша школа Сокровенных Небес очень древняя. Мы ведем начало от одного из Восьми Бессмертных, мастера Чжан Голао. Кстати сказать, я ношу его имя, хотя это вовсе не значит, что он и я – одно и то же лицо.
Я не удержался, хмыкнул: можно было бы не уточнять. Но даос даже не улыбнулся, продолжал как ни в чем не бывало.
– За то время, что мы существуем, к нам обращались разные люди. Много было писателей, художников, каллиграфов. Все они оставляли что-то на память или в знак благодарности школе. Некоторые стали нашими братьями, например, Ли Бай.
– Да, я знаю, – сказал я. – В России его зовут Ли Бо, он был посвященный мастер дао-цзя, хотя в Европе и в Китае он больше известен как поэт.
Старый даос улыбнулся.
– Как поэт он все-таки пошел гораздо дальше, чем как даосский мастер. Впрочем, это неважно. Я хотел о другом с тобой поговорить. Садись.
Я присел на низенький стул. Улыбка между тем исчезла с лица даоса, и он теперь разглядывал меня довольно хмуро. Я даже слегка забеспокоился: не возвратился ли он к идее меня прикончить? Как говорят, что не вышло в прошлый раз, может получиться в этот.
– Итак, ты думаешь, что появился здесь, чтобы мы спасли твоего учителя? – спросил он довольно сурово.
– Да, – коротко отвечал я.
Он по-прежнему разглядывал меня, не отводя глаз.
– Ты ошибаешься, – внезапно сказал он.
Его тон меня озадачил.
– Тогда зачем, по-вашему?
Он встал, прошелся по кабинету туда и сюда, взял кисточку, присел к столу, обмакнул ее в тушечницу, сидел секунду, словно задумавшись. Потом с кисти упал на бумагу иероглиф юн, «вечность».
В книгах по каллиграфии я читал когда-то, что у великого мастера иероглиф не пишется, а именно падает с конца кисти. Так же организованно и в то же время внезапно, как стрела срывается с тетивы и бьет в цель. Но как именно это выглядит, я, конечно, знать не мог, и вот сейчас увидел. Я мог бы поклясться, что иероглиф этот сгустился на кончике кисточки, а затем каплей упал вниз и расплылся на бумаге.
– Ты знаешь, что лисы поставили на тебя свою печать? – спросил он, не глядя на меня.
Я неопределенно пожал плечами.
– Я не силен в этих мистических тонкостях. Помню, как меня укусили.
– Это был не просто укус. Тебя закляли Великим заклятием.
Я развел руками.
– Много чести для такого скромного иностранца, как я.
– Это не смешно, – сказал даос. – Ты стал призраком, тенью, душа твоя была в заточении. Мы должны были спасти тебя… или убить.
– Почему так сурово?
– Потому что тот, кто возвращается от Великого заклятия, перестает быть человеком. Это демон. Все в нем такое же, как и раньше, только нет души. И подчиняется он Великой тьме.
Несколько секунд мы молчали. Я зябко передернул плечами: эти даосы умеют нагнать страху.
– Хорошо, что вы меня спасли, – сказал я преувеличенно бодро.
Даос резко обернулся ко мне, секунду буравя глазами.
– Мы не спасли тебя, – сказал он отчетливо. – Не смогли спасти…
Я иду по темным длинным пустым коридорам. Торопиться мне некуда, но я иду быстро, быстро, еще быстрее. Это коридоры священного убежища владычицы Хоху, коридоры моей судьбы, святилище всех хули-цзин.
Владычица Хоху – сияющая, темная, страшная, царица всех оборотней, начало и конец, госпожа нашей жизни и смерти. Она была бы госпожой наших душ, если бы у нас были души. Но довольно и того, что она повелевает нами как здесь, так и за гранью миров, среди Великой пустоты. От нее не уйти, не убежать, не скрыться – от нее не укроет даже смерть. Она везде.
Именно ее имел в виду хэшан Махаяна, говоря, что нас все равно найдут. Она – единственная, несравненная, колесо закона крутится не про нее. Если есть Будда темной стороны, то это она – Огненная Лиса, владычица Хоху.
