Коридоры кончились внезапно. Здесь, во дворце царицы, всегда так. Кажется, что нет конца пространству и времени, что тебя окружает вечность, – и вдруг кончается все: и время, и вечность, и пространство.
Двери в чертог царицы были открыты. Открыты лишь наполовину, но и этого много для двух несчастных, приговоренных к смерти.
Через раскрытую дверь еще не было видно самой Хоху, лишь сиял где-то дальний огонь.
Ноги у брата подкосились, я едва успела его подхватить.
Я гляжу на него, в глазах его мерцает ужас. Он боится смерти, ведь, кроме Бездны, за этим рубежом его ничего не ждет.
– Я не могу, – шепчет он. – Нет сил…
Я держу его, шепчу ему на ухо, пытаюсь подбодрить. Я говорю, какой он смелый и гордый воин, говорю, что ему нет равных, и если он совершил ошибку, то это не его вина, а так распорядилась судьба, над которой никто не властен. Я говорю, что он хули-цзин, а значит существо высшего порядка. Говорю, что он никого не боится, никого и ничего – ни смерти, ни Бездны, ни самой царицы Хоху.
Все, что я говорю, для меня самой не имеет значения. Все это вещи неважные, несущественные, даже глупые. Но слова мои волшебным образом преобразуют Юнвэя – так сильна, так несокрушима майя [27]. Даже перед лицом смерти не отступает ее обман.
Он выпрямляется, на лице его проступает румянец, взгляд становится тверже. Проходит несколько секунд – и вот уже передо мной брат, которого я знаю много лет: гордый, бесстрашный, непреклонный. Я любуюсь им. В конце концов, лучше умереть смело, с достоинством. Это одна из немногих добродетелей, которые еще ценят лисы.
Мы входим в зал царицы Хоху. Переступаем высокий порог, даже более высокий, чем во дворце цинских императоров. Этот порог – последний в нашей судьбе. Переступив его, мы переступили смертный рубеж…
Гордо глядя перед собой, с прямыми спинами входим мы в чертог царицы. Вот где властвует майя, вот где подлинное ее царство. Здесь нет ничего твердого, постоянного, все плывет в слепящем тумане. Воздух играет всеми цветами радуги – голубой, желтый, зеленый, кроваво-красный. Люди сказали бы, что лазерное шоу удалось. Но цвета эти царили в чертогах владычицы за много столетий до того, как люди изобрели лазер, и будут тогда, когда о всяких лазерах забудут, а может, забудут и о людях.
В центре зала стоит на возвышении каменный Тысячелетний трон, он же трон Великих. Трону этому много веков, и все же он далеко не первый в этих чертогах.
На троне Великих сидит она – несравненная, величайшая, непостижимая. Как человеческие красавицы бледнеют рядом со мной и кажутся дурнушками, так и я бледнею перед темным ликом Огненной Лисы. Глаза ее источают огонь, от губ веет жаром, вся она подобна взорвавшейся бомбе…
Красота Хоху почти невыносима, от нее становится так же страшно, как и от гнева царицы. От лицезрения такой красоты можно умереть. Поистине, нет ей равной ни на земле, ни в небесах, ни в адских пропастях.
По обе стороны от трона на специальных постаментах стоит личная стража царицы – рослые мускулистые лисы, лица их сияют, тела переливаются от избытка силы. Все они – живой соблазн для дочерей Евы, но соблазнять тут некого, ни единой земной женщины нет тут, только царица и я, приговоренная к смерти.
В другие времена я не смела бы даже поднять на нее глаза, но теперь смерть уравняла нас, и я гляжу на нее как равная. Гляжу и вижу, что в глазах ее мерцает пламя преисподней. Она тоже глядит на меня, и глядит с удивлением.
Брат мой не выдержал этого взгляда, он давно опустил голову, однако во мне что-то переменилось, мне уже совсем не страшно. Может быть, это душа, которую нашел во мне хэшан Махаяна, душа, которая знает о своем бессмертии и потому никого не боится?
И чему так удивляется бесстрастная владычица? Не тому ли, что вдруг обнаружила во мне эту душу? Если так, мне все равно. Эта душа – моя, и я отныне не подвластна закону Огненной Лисы, мой закон такой же, как у всех существ в Поднебесной, и беспощадное его колесо уже нависло над моей головой. Я уйду не вскрикнув, не вздохнув, не попросив о снисхождении. Уйду и превращусь в песчинку, растворюсь в безбрежном океане космоса.
Брат рядом не поднимает головы. Душевные силы снова оставили его, и я знаю, почему. По правую руку от владычицы стоит палач, а по левую – хранитель Бездны Цунху. Палач полностью обнажен и красив нечеловеческой, неземной красотой. В другое время я бы им залюбовалась. В другое время, когда бы топор в его руке не предназначался мне и моему брату.
Палачи наши, в отличие от человеческих, не скрывают своего лица. Более того, они должны быть полностью обнажены, ибо дело, которое они творят, есть торжество лисьего закона.
А вот Цунху одет по всей форме, приличествующей его должности. Он в длинной хламиде черно-красного цвета. Красный – цвет нашего рода, черный – цвет Бездны. Цунху дана великая власть – по приказу царицы он низвергает в Бездну лис, а если понадобится, то и людей, подобно богу Аиду. Он единственный может переходить границу между мирами, он не мертвый и не живой. Точнее сказать, он – Вернувшийся.
