Через десять минут мы были уже у дома даоса. Вошли мы через заднюю дверь и сразу оказались в кабинете. Тут уже ждал нас У Цай, лицо его было настороженным. Старик вытащил из кармана ключи, освободил меня от кандалов.
– Не надо бы, – проворчал У Цай, но старик остановил его жестом. Потом посмотрел на меня.
– Прошу не предпринимать ничего и не пытаться сбежать, иначе мне придется убить тебя на месте.
Я только руками развел: выбора у меня нет, убивайте хоть прямо сейчас. Чжан снова посмотрел на У Цая. Тот, казалось, все ждал какого-то последнего слова. И оно было сказано.
– Пусть войдет, – произнес старый даос, принимая величественный вид.
Клянусь вам, мне почудилось, что в этот миг складки на его одежде разгладились сами собой, лицо сделалось словно высеченным из камня, а над головой разлился неясный слабый свет. Впрочем, наверное, это мне просто показалось.
У Цай раскрыл двери пошире, и в комнату важно вошел – да не вошел, а вплыл – мальчик лет десяти. С достоинством, какого сложно было ожидать от такого шпингалета, отвесил поклон старику, на меня же не обратил никакого внимания.
– Почтеннейший учитель Чжан, – сказал мальчик, – должен предупредить, что я прислан сюда парламентером.
– Присаживайтесь, прошу, – старик ничуть не удивился. Он повернулся ко мне. – Позвольте, почтенный гость, представить вам гуру Рахимбду.
Гуру? Ничего себе! Такой клоп – и вдруг гуру? Впрочем, может, старик шутит или издевается. Не зря же он употребил индийское слово вместо традиционного китайского «лаоши».
Тем не менее я вежливо улыбнулся и кивнул головой. На всякий случай, чтобы судьбу не испытывать.
– Преждерожденный Рахимбда из нижней деревни, – продолжал даос. – Он нечасто балует нас своими посещениями…
Я знал, что в верхней деревне живут последователи даосского учения, а в нижней – обычные люди. Мэй Линь, правда, как-то намекнула мне, что эти простые люди тоже совсем не просты и что у них есть кое-какие удивительные способности, но, как я ее ни расспрашивал, больше на эту тему распространяться не хотела.
Я впервые видел человека из нижней деревни и с любопытством разглядывал мальчика. Ребенок как ребенок: нос пятачком, волосы черные, гладкие, как и положено китайцу, взгляд дерзкий, сложения хилого. От любого китайского мальчугана он отличался только чрезмерной важностью и беспрестанным надуванием щек.
На меня он по-прежнему не смотрел. Несколько секунд все молчали.
Появилась непривычно тихая и сосредоточенная Мэй Линь, принесла поднос с чаем, расставила чашки, разлила чай и неслышно исчезла.
Старик и мальчишка важно отпили по глотку.
– Лаошаньский чай со вкусом сливок и ириски, – с видом знатока пробормотал Рахимбда. – Мой любимый.
– Старался угодить почтеннейшему, – отвечал даос без улыбки.
– И вам это удалось, – заметил мальчуган, тоже совершенно серьезно.
Чай был действительно вкусный, но, боюсь, по-настоящему я его так и не распробовал. Я все переводил взгляд с мальчишки на даоса и обратно, пытаясь понять, что же тут такое происходит и не морочат ли мне голову этим странным спектаклем. Однако, казалось, все были увлечены только чаепитием и больше ни о чем не думали.
Вскоре ребенок отставил чашку и посмотрел прямо в глазу старику. Тот словно только и ждал этого момента, потому что тут же и сам отставил чашку.
– Ну, так и зачем же вы явились, почтенный Рахимбда? – спросил даос, не отводя глаз.
– Лисы просили передать, чтобы ты отдал им то, что принадлежит им по праву, – отвечал Рахимбда.
При этих словах глаза старика вспыхнули так страшно, что я не на шутку испугался, что он разорвет глупого молокососа. Но мальчонка нисколько не сробел, да и даос, видно, сумел справиться с собой и потушил вспышку внезапного гнева.
– Почему же лисы полагают, что это принадлежит им? – спросил он, бросив на меня мгновенный косой взгляд.
– На нем стоит лисья печать, – отвечал мальчик, и тут я впервые поймал на себе и его взгляд тоже.
– Печать поставлена обманным образом, нечестно, – заговорил даос. Говорил он тихо, но голос его был полон гнева.
– Лисы все делают обманом или силой и ни у кого разрешения не спрашивают, – отвечал Рахимбда.
– У нас с ними договор, – возразил старец.
– Договор касается только людей, живущих в Поднебесной. Он чужеземец, у вас нет власти его защищать. Удерживая его у себя, вы сами нарушаете договор.
С минуту даос молчал, хмурясь. У меня появилось пренеприятнейшее ощущение, что разговор этот не только самым прямым образом касается меня, но закончится чем-то ужасным и непоправимым.
– Зачем он лисам? – спросил старик, несколько снизив тон.
– Этого они не сказали, – отвечал мальчик, помедлив секунду.
– Значит, это ультиматум?
– Да, это ультиматум.
– А если мы откажемся? – Старик смотрел сурово из-под нависших белых бровей.
Любого другого такой взгляд испепелил был на месте, но мальчик даже бровью не повел.
– Если вы откажетесь, – проговорил он, и желтый свет полыхнул из его глаз, – если вы откажетесь, начнется война…
– Это лисы вам сказали? – спросил Чжан.
– Да.
По лицу даоса прошла презрительная судорога.
