Для меня этот прилавок с книгами был маленьким открытием. Конечно, в современной Нигерии выросло несколько писателей с мировыми именами — драматург Соинке, романист Чинуа Ачебе, новеллист Эквензи и некоторые другие. Но в самой Нигерии их книги пользуются популярностью в сравнительно узком кругу европейски образованной интеллигенции, не доходя до народных низов. И вот там начала зарождаться своя литература — литература, соответствующая культурному уровню и непосредственным интересам народа. Среди ее творцов, как мне рассказывал торговец, особенно много учителей, но встречаются и сельские проповедники, и мелкие служащие. Все они живут в самой гуще городских и сельских конфликтов, драм, испытаний и как-то пытаются выразить свои мысли и наблюдения.
Легко отнестись к этим творческим усилиям с пренебрежением. Когда позднее, уже вернувшись в Лагос, я заговорил об этой рыночной литературе со своими знакомыми, некоторые из них с улыбкой говорили об их наивности, о бедности и примитивности языка, об унылой поучительности. Но тому, кто интересуется развитием народного самосознания, теми идеями, что рождаются в эти годы в народной среде, эти бедно изданные книжонки могут сослужить большую службу. Ведь они как бы заполняют духовный вакуум, возникший за последние десятилетия между высшими группами местной интеллигенции и крестьянством, рабочими, — служилым людом.
Хозяйками рынка в Онитше были женщины. Конечно, среди торговцев встречалось немало и мужчин, но. женщины явно доминировали. Энергичные, бойкие на. язык, точно оценивающие потенциального клиента, они явно «забивали» своих конкурентов мужчин.
Я подошел к одной из этих женщин, полной, пестро одетой матроне, чтобы купить кусок ткани с великолепной синей набойкой. Окинув меня взглядом, она назвала цену раза в три-четыре выше общепринятой. Начался торг. Наверное, она так и не скинула бы цену, ей было бы просто неудобно не ободрать приезжего и к тому же европейца. Но мне вспомнилось, что эти куски ткани сшиваются из белых полотняных мешков для сахарного песка, стоящих гроши. Когда я ей сказал об этом, она неохотно сбавила цену.
Эта власть женщин в торговле имеет в Западной Африке какие-то глубокие, пожалуй, исторические корни. Может быть, она рождена существующим в деревне разделением труда, в силу которого женщины были обязаны обрабатывать огороды и могли продавать как свою собственность оставшиеся в семье овощи. Может быть, это связано и с разделением труда в кастах ремесленников, где за женщинами было сохранено гончарное производство. Во всяком случае, по всей Западной Африке продовольственные рынки находятся под женским контролем.
В большинстве случаев эти рыночные торговки имеют грошовый оборот. Но известны женщины, без образования, без специальной подготовки, вершащие громадными делами, возглавляющие разветвленную торговую сеть. Они окружены десятками клиенток и посредниц, имеют самые тесные связи с европейскими фирмами, и к их голосу прислушиваются правительства. Хотя в их среде существует конкуренция, обычно торговки объединены в своеобразные организации, иногда охватывающие несколько рынков. Они активно участвуют в политической жизни, помогают своим партиям денежными сборами. Я вспоминаю, что когда в сентябре 1961 года в Секонди-Такоради, портовом городе на западе Ганы, вспыхнула всеобщая забастовка, то рыночные торговки сразу же пришли на помощь и деньгами и едой бастующим рабочим.
Еще тогда, будучи в Секонди-Такоради, наблюдая бурные демонстрации забастовщиков и их неожиданных союзников — рыночных торговок, мне показалось крайне важным понять, как возникла эта характерная для Западной Африки женская монополия в торговле. Мне виделась нить, связывающая времена, в которые женщина — по традиции и сегодня собирательница съедобных корней, диких плодов, зерен, трав — обработала первое в истории Тропической Африки поле и создала земледелие, и наши дни, когда законы местной справедливости, отдающие человеку то, во что он вложил свой труд, позволили женщине прийти на рынок с собранным ею урожаем и продать его. Впрочем, все это — одни предположения…
В скобках замечу, что едва ли не самой привлекательной в журналистике чертой, на мой взгляд, является настоятельность, даже упорство, с которым эта профессия заставляет журналиста объяснять то, что он видит в жизни. Он служит как бы впередсмотрящим интеллигенции и общества, первым замечает, что скрывается за очередным поворотом истории, первым дает свой, может быть, слишком торопливый и беглый ответ. Конечно, далеко не всегда имеет он возможность с честью выполнять свой долг, много разных помех притупляют его перо… Да и сама работа торопит, она ставит новые и новые вопросы, требует ответа, но не предоставляет времени, чтобы дать ответ действительно полный и глубокий. Журналист вынужден передавать эстафету ученым. И это оставляет иногда каплю горечи и неудовлетворенности в его душе.
