Наверное, если бы я сказал Майклу, что его националистические убеждения навеяны неоколониализмом, он был бы глубоко и искренне оскорблен. И все-таки дело обстояло именно так. Подкармливаемая Западом местная буржуазия была лишь пешкой в его игре. Ее микрошовинизм поддерживался и разжигался умело осуществляемыми провокациями. А главное, само распространение капиталистических отношений в Нигерии автоматически порождало национальные конфликты, углубляло национальную рознь.
Наш разговор затянулся. Мы давно уже оставили ресторан и перебрались на террасу. В гостинице во всех окнах погас свет, и в густой темноте были едва различимы кроны деревьев. С мягким шумом над террасой пролетали крупные летучие мыши.
Но нам не хотелось расходиться. И Майкл, и я были взволнованы. Мне казалось, что за горячностью моего знакомого скрывалось сомнение в своей правоте, с которым, может быть, он и спорил, беседуя со мной. Я, как умел, пытался укрепить эти сомнения. Было далеко за полночь, когда мы наконец распрощались.
Сторож, дремавший на циновке у террасы, пожаловался:
— Спать не давали. Все говорили, говорили, говорили.
И, громко зевнув, он снова растянулся на циновке, натянув на голову красное покрывало.
Засыпая, я не знал, что следующую ночь проведу в глухой деревушке на берегу Нигера. Но получилось так, что, выехав утром из Энугу на Локоджу, я заблудился.
Правда, со мной была дорожная карта, и пока тянулся асфальт, я был более или менее уверен в своем маршруте. Но милях в пятидесяти севернее Энугу асфальт кончился, и дорога начала двоиться на перекрестках, возникавших через каждый десяток миль. Движения по шоссе не было никакого, лишь изредка вдоль обочин встречались идущие гуськом женщины с вязанками хвороста на голове да одинокие крестьяне, бредущие к югу на заработки.
Проехав добрую сотню километров, я решил остановиться в первой же деревушке покрупнее. Лес, которым одно время я ехал, давно кончился и вокруг тянулась саванна с редкими низкорослыми деревьями. По берегам пересекавших кое-где шоссе речушек росли плотной стеной высокие деревья, пальмы, густой кустарник, но в общем видно было далеко. Когда за сорговым полем мелькнули серые соломенные конусы деревни, я остановил машину и по узкой, бегущей через поле тропе пошел в ее направлении…
Мое появление буквально ошеломило ребятишек, игравших вокруг домов. С криками «белый человек!», «белый человек!» они бросились врассыпную. На их вопли из одной хижины высунулась чья-то голова и сразу же исчезла. Я с недоумением оглядывался по сторонам, решительно не представляя, что предпринять.
Наконец навстречу мне вышел старик. Его темное лицо было в густой паутине морщин, он с трудом шагал, опираясь на палку. Из-за его спины смущенно выглядывали два молодых парня в грязных, когда-то белых майках. На мой поклон старик что-то ответил, видимо, произнес приветствие и, замолчав, вопросительно смотрел на меня большими слезящимися глазами. Английского ни он, ни парни не понимали, и я стал повторять «Локоджа, Локоджа», показывая рукой то в одном, те в другом направлении- Старик обернулся и что-то сказал резким тоном одному из ребят. Тот подошел поближе, старик сказал еще несколько слов, и парень направился к дороге. Старик жестом показал, что мне надо идти туда же.
В машине мой спутник молча сел рядом со мной и кивком головы дал понять, что надо поворачивать назад. Тронулись. Проехав километров пять, парень показал рукой влево, где в густой траве была едва различима тропа. Но впереди виднелся холм, на вершине которого стоял дом европейского стиля. Мне сразу стал понятен замысел старика, — он поручил своему сыну довезти меня до ближайшего места, где бы я смог объясниться.
Дом на холме оказался «рест-хаузом», как и сегодня называют в бывших британских колониях правительственные гостиницы для командированных «на глубинку» чиновников. Это было очень бедное сооружение с двумя голыми комнатами и большой террасой, на которой стояла пара потрепанных кресел. Проведя меня на террасу, мой спутник дал знак подождать его и вышел.
С террасы открывалась изумительная панорама. Прямо — внизу извивалась красная лента дороги, а дальше тянулись золотистые сорговые поля и среди них купы деревьев и десятки небольших крестьянских поселений в шесть-семь красных хижин. На горизонте виднелась темная полоса леса. Земля вокруг была ярко освещена солнцем и казалась молодой, сильной, свежей.
За моей спиной послышались голоса. Сопровождавший меня парень разыскал сторожа «рест-хауза». Это был угодливый, лебезящий малый в грязных шортах и рваной рубахе. Но английский он знал вполне прилично. Узнав, что я еду в Локоджу, он сказал, что мне надо было свернуть к западу километров за пятьдесят раньше. На карте, которую я ему показал, он карандашом отметил дорогу. Все устраивалось великолепно, больше того, сторож смог приготовить чай и быстренько зажарил курицу.
