Иногда мужчины собираются в группы и в окрестной саванне устраивают охоту. Вооруженные тяжелыми палками, они выстраиваются длинной цепью, зажигают в нескольких местах высокую траву, и подгоняемый ветром огонь заставляет прячущееся в траве зверье — мелких антилоп, диких курочек, различных грызунов, а иногда и питонов — выходить прямо на цепь охотников. Слышны азартные выкрики, громко трещат горящие ветки кустарника, ядовитый дым разъедает глаза. Когда охота наконец завершается, все сносят свою добычу в одно место, и глава группы под строгим контролем присутствующих приступает к дележу.
Да, в Аккре много районов, и каждый район имеет свое лицо…
Ганская столица растет стремительно. Вдоль дороги, ведущей к порту Тема, город уже подступает к пальмовой роще рыбачьего местечка Лабади, а по пути в Секонди-Такоради добрался до деревушки Ачимота, где в двадцатые годы ганским просветителем Эггри был образован лучший в стране колледж.
Мой хороший друг, врач Марк Дэви-Хейфорд, имеет небольшую клинику для детей на дороге в Секонди-Такоради. Рядом с его вывеской к столбу прибита доска с надписью: «Пророк исцеляет дух», реклама какого-то мелкого знахаря. Над клиникой нависают красным облаком корни двух акаций, прозываемых «пылающими деревьями». Они высажены и вдоль дороги, уходя далеко за городскую черту.
Врачу за шестьдесят лет, но он энергичен и постоянно обуреваем различными планами. Показывая из окон своего кабинета окрестные здания, он любит говорить, что совсем недавно здесь была саванна, бесплодная и дикая. Его энергию питает этот бурный рост города, эта кипучая жизнь вокруг. С раннего утра на деревянных скамеечках у его клиники собираются десятки мам со своими ребятишками, и для каждой у него есть и доброе слово, и ценный совет. Как-то я спросил Дэви-Хейфорда о происхождении его фамилии.
— На побережье многие семьи носят европейские фамилии — голландские, английские, португальские, — рассказал он. — Обычны португальские фамилии у семей, происходящих от африканцев, в конце прошлого века вернувшихся из Бразилии. Ну, а английские и голландские фамилии нам оставлены купцами-европейцами. Они — подолгу жили здесь, женились, — и их дети сохраняли их имена. Вот и появились среди нас Вандеркупы, Рейндорфы, Баннерманы и другие.
Мы разговаривали за обедом. Марк пригласил меня к себе, чтобы я мог отведать настоящей кухни его народа — фанти. У фанти гастрономические традиции оберегаются прежде всего женщинами, которым принадлежит исключительное право — или обязанность? — приготовление завтраков, обедов и ужинов. Мужчины не подходят к очагу. И наш обед был сделан руками жены Дэви-Хейфорда и его помощницы по клинике Кэтрин. Он был выше всех похвал.
Поблагодарив хозяйку, мы встали из-за стола. Было часа три пополудни, и за окнами стояла душная жара. Но в комнате от бесшумного, прикрепленного к потолку фэна шел освежающий поток воздуха. Марк поставил на диск проигрывателя долгоиграющую пластинку с записями «хайлайфов», и мы молча слушали их шумные то веселые, то грустные мелодии.
Хайлайф — это прежде всего танец. Хотя он и возник совсем недавно, никто не знает, как он появился и почему завоевал столь громадную популярность. На юге Ганы нет человека, который бы не мог танцевать «хайлайфа». И на дружеской вечеринке, и на политическом митинге не обходится без этого танца. Много различных танцевальных эпидемий обрушивалось на Гану — минули в Лету твист, рок-н-ролл, фокстрот, а хайлайф любим, как и прежде. Может быть, потому, что это не только танец. Очень редко он не сопровождается песней. Марк переводил мне отдельные куплеты, звучащие с пластинки, и мы вместе смеялись над острыми сатирами или веселыми шутками создателей этих хайлайфов. Каждая из песен, наверно, не переживает события, которому она посвящена, но сам жанр стал народной традицией — очень емкой, очень послушной формой высказывания мыслей и чувств улицы.
Улица любого города Ганы чрезвычайно «музыкальна». Несколько парней находят деревянный ящик, жестяные банки разного размера и образуют импровизированный оркестр. Когда приходит из северных провинций бродячий певец с зажатым под мышкой небольшим барабаном и спутником-мальчишкой, аккомпанирующим ему на сделанной из обтянутой змеиной кожей продолговатой тыквы скрипке, вокруг сразу собираются слушатели. Вечером, гуляя по городу, постоянно слышишь из-за стен домов перестук барабанов и женское пение. Музыка здесь — это сама стихия.
А хайлайф превратился в язык улицы. Им она описывает все значительные события своей жизни, комментирует свою историю, рассказывает о своих бедах либо радостях, излагает свою мораль и житейские мудрости. Когда-нибудь в будущем историки, изучающие развитие народного самосознания в Гане, станут охотиться за записями этих песен, как за редчайшими манускриптами. Сегодня же их хранят только короткая уличная память да немногочисленные грампластинки.
