Теперь вместо пустоты у короля Якова I было румяное лицо канцлера Уиттема Джардина. Маска пугала своим сходством с оригиналом: у одного из ребят из Бора был явный талант.
– Какой красотуля! Как насчет поцелуя от грязной дворняги, а? – Рени смачно поцеловала маску в щеку и презрительно рассмеялась.
Затем она повернула голову и посмотрела. Прямо на Астон-хаус. Затем внимательно на Аби.
– Все это просто тренировка для главного события, верно? Им конец.
Аби окинула взглядом спящий фасад Астон-хауса. Лорд Джардин вернул себе здание исключительно в качестве упрека простому народу. В окнах на северной стороне отражалось пламя горевшей Часовни. Где-то там, за одним из окон, возможно, спит Дейзи.
И Дженнер.
– Да, – ответила Аби, не встречаясь глазами с Рени, – им конец.
– Сверхъестественное сходство, – сказал Файерс, поставив на стол пластиковый стакан кофе навынос и раскладывая перед наследницей Боудой фотографии.
Боуда просмотрела снимки. На безликую статую короля была надета маска, очень похожая на Уиттема. Конечно, имелись некоторые преувеличения: слишком розовая кожа, ярко-оранжевые волосы, поросячьи глаза. Но тем не менее Уиттем был мгновенно узнаваем.
К тому времени, когда секьюрити обнаружили маску с лицом Уиттема, фото статуи успело обойти весь мир. Первым человеком, который увидел преображенную статую, был американец, отправившийся в парк на пробежку. Он разместил фото в социальных сетях, где его заметил предприимчивый фотограф-фрилансер – еще одно иностранное вмешательство – и тут же бросился снимать статую со всех сторон. В объектив попал и баннер:
«Sic semper tyrannis».
Беспорядки захватили Маунтфорд-стрит, сровняли с землей Часовню королевы.
Граффити на стене дома напротив Часовни гласило: «РАБОВ – НА ЯРМАРКУ» – протест против предстоящей Кровавой ярмарки, очевидная связь с беспорядками в Боре. Запутанный клубок связей.
– Два вопроса, – произнесла Боуда, глядя на Файерса, который разбудил ее звонком в пять утра, чтобы сообщить новость. – Как ответим на вызов? И как будем искать тех, кто несет за это ответственность? Твоя мать просит разрешения на встречу с двенадцатью заключенными. Она тоже причастна ко всем этим событиям?
– На первый вопрос уже ответили, – сказал простолюдин, вытаскивая из-под мышки две газеты. – Я взял на себя смелость предложить эксклюзивы двум сочувствующим редакторам: фотографии и блицинтервью в обмен на правильные заголовки.
Файерс положил газеты на стол. В таблоиде с названием, набранным красными буквами, была фотография горящей Маунтфорд-стрит и заголовок «Дебилы-поджигатели». И подзаголовок: «Отморозки из молодежной банды устроили пожар в элитном районе». В статье осуждался удар, нанесенный туристической индустрии Лондона. «Вандалы» – гласил заголовок второй газеты, фотография Часовни королевы, возвышенно-элегантная в свете зажженных свечей, а рядом дымящиеся развалины – все, что от нее осталось. Подзаголовок внизу вкупе с печальными лицами леди Талии и Дженнера, запечатленными во время гражданского поминовения Эвтерпы Парвы, – «Разве их скорбь не заслуживает уважения?».
К счастью, статуя в маске нигде не фигурировала.
– Иностранные СМИ, к сожалению, вне нашей досягаемости, – продолжал Файерс. – В этом случае применим проверенную тактику – будем снижать градус негатива. Сделаем акцент: период неопределенности, естественным образом возникают незначительные беспорядки, такое происходит в любом месте после смены власти. Мы можем снова начать муссировать идею канцлера Джардина о сильном руководстве, отвергающую технократический подход Зелстона, ну и так далее.
Боуда уставилась на Файерса, не скрывая удивления. Он, казалось, вел себя слишком хорошо – ее новый советник.
Слишком хорошо, чтобы быть правдой?
– Я что-то не так сказал? – с тревогой спросил Файерс.
– Ты отлично знаешь, как работает эта машина, – сказала Боуда. – Таких знатоков немного. Но почему ты здесь, в моем кабинете, Джон Файерс? И я задала тебе вопрос о твоей матери. Она спикер парламентских наблюдателей. Была спикером. А твой отец – как нам стало известно из той маленькой сенсационной сцены в моем офисе – был Равным, который бросил вас обоих. Разве ты не должен быть на той стороне баррикад вместе с протестующими, а не здесь, помогая мне справиться с ними? Могу ли я доверять тебе?
Гнев блеснул в глазах юноши, которые были синее безоблачного неба над Грендельшамом. Насколько они ясны и как не похожи на мутные, налитые кровью глаза Гавара.
– Моя мать лицемерка! – ответил Файерс. – Она рассуждает о правах простолюдинов, но воспитывала своего ребенка в городе рабов, чтобы не доставлять неудобств Равному, в которого была влюблена. И мой отец не лучше. Он воображал, что раздача денег правозащитным организациям и разжигание беспорядков среди простого народа искупят его неблаговидный поступок. Я бы сказал – преступление.
– Значит, у тебя личные мотивы?
– Вы знаете, каковы мои мотивы. Вспомните мои слова в Грендельшаме во время вторых дебатов.
