— Это не мятеж, — упрямо заявил Хазбенд. Он выпрямился и достал из кармана потертую черную ленту, чтобы собрать волосы. — Наши законные жалобы остались без внимания! У нас лишь один выход: предстать перед мистером Трионом всей мощью, доказать ему справедливость наших требований.
— Кажется, еще недавно вы говорили о том, что выбор есть, — сухо заметил Роджер. — И если теперь настал час выбирать, как вы выразились, то большинство регуляторов выбрали насилие… судя по фразам, которые я слышал по пути сюда.
— Возможно, — неохотно признал Хазбенд. — И все же мы… они не армия мстителей, не безумная толпа…
Однако невольный взгляд на окно подтвердил его опасения, что именно такая толпа и собралась на берегу Аламанса.
— Здесь есть предводитель, тот, кто может говорить от имени недовольных? — Роджеру не терпелось передать сообщение и уйти. — Вы сами или, например, мистер Хантер?
Хазбенд помолчал, вытирая рот ладонью, будто хотел избавиться от въевшегося в губы прогорклого вкуса.
— У них нет предводителя, — покачав головой, тихо сказал он. — Джим Хантер достаточно смел, но лишен дара командовать людьми. Я спрашивал… Он считает, что каждый человек должен действовать сам по себе.
— У вас есть этот дар. Вы можете их возглавить.
Хазбенд поразился так, будто Роджер обвинил его в шулерских талантах.
— Нет!
— Вы привели их сюда…
— Они сами пришли! Я не просил никого…
— Вы здесь. Они последовали за вами.
Хазбенд слегка вздрогнул, поджав губы. Заметив, что эти слова подействовали, Роджер продолжил приводить свои доводы:
— Вы говорили с ними раньше, и они слушали. Люди пришли с вами, за вами. И они наверняка послушают вас снова!
Шум снаружи нарастал — толпа теряла терпение. Что сделают люди, когда узнают, кто Роджер такой, зачем сюда явился?.. Вытирая взмокшие ладони о сюртук, он ощутил в кармане значок и пожалел, что не закопал его где-нибудь, как только пересек реку.
Хазбенд застыл на мгновение, а потом схватил за руки:
— Помолитесь со мной, друг.
— Я…
— Ничего не говорите, не надо. Я знаю, вы папист, ничего, квакеры не молятся вслух. Просто помолчите со мной, попросите всем сердцем мудрости… не только для меня, для всех здесь собравшихся…
Роджер кивнул, сдерживая нетерпение, и стиснул его руки в знак искренней поддержки.
Хазбенд замер, отпустив голову. В хлипкую дверь лачуги забарабанили кулаки.
— Эрмон, ты там в порядке?
— Давай уже, Эрмон! У нас нет времени! Колдуэлл вернулся от губернато…
— Час, Эрмон! Он дал нам всего час!
Между лопатками Роджера стекла капелька пота. Он поднял взгляд с обветренных рук Хазбенда на его лицо и понял, что тот тоже на него смотрит, но с отсутствующим выражением, будто прислушиваясь к чему-то далекому, не замечая криков за стенами.
Удары в дверь превратились в нетерпеливый стук, а потом и вовсе стихли. Роджер слышал, как его собственное сердце тоже замедляет своей бешеный бег и тревога рассеивается.
Он закрыл глаза, собираясь с мыслями. В голову приходили лишь отдельные строки.
«Помоги нам, Господи, — прошептал голос отца, другого отца, преподобного, где-то на окраине сознания. — Помоги нам, Господи, помнить, как часто люди грешат не из-за недостатка любви, а из-за недостатка ума, и как хитры силки, нас подстерегающие».
Каждое слово вспыхивало в сознании подобно горящему листку, поднятому из костра порывом ветра, и превращалось в пепел прежде, чем Роджер успевал за него ухватиться. Наконец он сдался и просто стоял, сжимая руки Хазбенда и слушая его низкое хриплое дыхание.
Снаружи по-прежнему доносились голоса, однако сейчас они отошли куда-то на второй план, звучали тихим фоном — так издалека доносится пение птиц. Затхлый воздух посвежел, будто по лачуге пролетел ветерок. Роджеру стало легче дышать, удары сердца замедлились.
Как он открыл глаза, Роджер не помнил. На светло-серых радужках Хазбенда виднелись голубые и черные точечки. Ресницы его были густыми, а на краешке века назревал ячмень. Маленькая выпуклость была гладкой и красной, с малиновым оттенком, цвета рассветного неба в день Создания. Лицо прорезали глубокие морщины — возле носа и рта, над широкими кустистыми бровями, изящными, словно крылья птицы. Губы — полные и гладкие, темного-розового цвета; белые зубы, поразительно твердые, по сравнению с мягкой плотью вокруг…
Роджер стоял не двигаясь и поражался открывшейся ему красоте. Мысль, что на самом деле Хазбенд — коренастый мужчина средних лет с невыразительными чертами, не имела никакого значения. Роджер видел потрясающее своеобразие, уникальное и чудесное, неповторимое.
Он вдруг осознал, что уже испытывал подобное чувство — когда рассматривал своего новорожденного сына, изумляясь совершенству каждого крошечного пальчика, изгиба щечки и ушка, сиянию нежной кожи, сквозь которую светилась невинность. Сейчас перед ним было то же создание, не новорожденное и не такое невинное, но не менее поразительное.
