– Неполная рота немцев со своей полевой кухней. Словаки сказали, что на дороге севернее и на юго-западе они поставили посты и проверяют всех: и пеших, и тех, кто на колесах. Всего около восьмидесяти человек. На месте в лагере бывает около пятидесяти. Есть те, кто ездит за продуктами. У них тут три грузовика курсируют.
– А что за подразделение? Какое вооружение?
– Судя по карабинам и возрастному составу, это какое-то тыловое охранное подразделение, не фронтовая часть. Думаю, перебросили тех, кто ближе был, чтобы взять самолет под охрану. Но могут и боевую часть прислать, если почувствуют угрозу.
– Удивительно, – хмыкнул Шелестов, – но пока, кажется, не чувствуют. Ведь на мосту много погибло солдат из словацкого подразделения дивизии СС. Есть у меня подозрение, что Юнге поэтому сам и повез раненого инженера в Берлин. Вроде бы нужна охрана, а с другой стороны, ответственность хочет спихнуть на того, кого оставил вместо себя. Единственное, что приходит в голову, Виктор – это подозрение, что немцы отчаялись вытащить самолет и решат в конце концов его уничтожить там на месте.
– Мне тоже эта мысль приходила в голову, – невесело произнес Буторин. – Я просил Бицека держать наготове боевых ребят. Ты ему скажи как командир. Если немцы активизируются, мне тут на первое время десяток-другой толковых обстрелянных ребятишек понадобится.
– Где они тебе возьмут обстрелянных? – резко спросил Шелестов и сплюнул. – Ты забыл, как Чехословакия сдавалась тогда? А те, кто хотел пострелять, все на восточном фронте.
– Есть еще те, кто не вынес позора своей армии и ушел в подполье, – напомнил Буторин. – А восстание кто поднимал? Вообще-то мне словаки тут много интересного порассказывали. Знаешь кого этот штандартенфюрер вместо себя оставил самолет вытаскивать и командовать? Армейского полковника, инженера какого-то из саперных частей. Зовут Ганс Кольбе. Пьяница, каких свет не видел. Но пьет тайком. У него, видать, от рождения морда бледная и мешки под глазами, вот никто и не может его заподозрить в алкоголизме. А он каждый день запирается в комнате и пьет. Иногда того, кто рядом, кому он доверяет, заставляет пить с собой и душу изливает, плачет. А утром злой ходит, всех гоняет и только что за пистолет не хватается. Похмелье! Может, Михаил к нему ключик подберет? Правда, жалко Сосновского, сопьется же он с ним.
– Подумаем. Зацепка хорошая и источник информации постоянный. Ладно, Виктор, ты тут держи ухо востро. Оскару я скажу, чтобы группу держал неподалеку и связь с тобой. А ты не расслабляйся. Меняй место наблюдения. Засекут, так тут тебя взять легче легкого. Юнге уехал, так кто-то же от его ведомства может все равно работать, не афишируя своего статуса.
Велосипед Шелестов оценил по достоинству только теперь. Главное, добраться до леса, а там нажимай на педаль по мягкой траве, по ровной местности. Объезжай только кустарник да поваленные стволы деревьев. И в пенек не въезжай. Раза в три быстрее, чем пешком, и безопаснее, чем на машине или на повозке, запряженной лошадью. Но когда Шелестов подъезжал к лагерю в лесной чаще, навстречу выбежал парень-подпольщик с автоматом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и опустил голову.
В лагере Максим увидел Бицека с подводой. В повозку укладывали Машика с перевязанной грудью. Голова старика все время падала на грудь, а через повязки проступала кровь.
– Что? – сразу спросил Шелестов, чувствуя, как его переполняет бешенство.
Бицек укрыл раненого пиджаком и приказал солдату, чтобы тот ехал. Он виновато посмотрел на русского, а потом махнул рукой парню.
– Вот, Матей! – ткнул он в парня пальцем, но потом махнул рукой. – Чего его винить, когда виноват всегда командир, а не солдат. Плохо объяснил, плохо контролировал. Одним словом, немец этот, штандартенфюрер сбежал.
– А инженер?
– Инженер здесь. Вечером сегодня под усиленной охраной как пушинку сам доставлю в поселок и в надежном месте спрячу. А с этим… не знаю теперь.
– Как все произошло-то? И сколько времени прошло?
– На рассвете все случилось. Кинулись за ним, а он как в воду канул. Матей проворонил. Немец попросил зеркальце – побриться. Дали зеркальце, побрился под надзором. Все боялись, что он или вены себе вскроет, чтобы в плену не остаться, или по горлу. Трое стояли над ним, облегченно вздохнули, когда он бритву отдал назад. А вот никто не понял, что произошло, когда он зеркальце разбил. Осколки собрали, да, видать, немец хитрее оказался. Один осколок припрятал.
– И что дальше? – хмуро поинтересовался Шелестов, прикидывая, докуда мог за это время добраться Юнге.
