До Кожевенной тоже докатились бои. И здесь огневики с сожженными лицами сцепились с дейвасами, лаумами и простыми червенцами, вставшими на защиту родных домов. Повсюду виднелись сломанные доски, избы чернели провалами уничтоженных стен и пятнами сажи на стенах уцелевших, вся дорога была в выбоинах. Трое дейвасов по счастливой прихоти судьбы сумели почти без боя пересечь Кожевенную и выбраться на Рябиновую.
Марий прикрыл рот и нос воротом, но все же закашлялся. Едкий дым выедал глаза, от запаха горящей плоти к горлу подкатила тошнота. Рябиновая, некогда спокойная, широкая, с богатыми теремами по обе стороны, сейчас окрасилась в тьму и алое. Не было ни одного дома, который не охватил бы огонь. Жар стоял такой, что дейвасам не миновать было бы ожогов, не храни их перкунасова искра.
Марий вспомнил, в какой стороне терем Кожемяк, и махнул рукой собратьям:
– Туда!
Болотник боялся, что от терема, как и от тех, кто схлестнулся в нем, ничего не осталось. Он ошибся и понял это, когда увидел жилище купца. Полыхало все вокруг, то и дело слышались взрывы и виднелись вспышки пламени из-за высокого забора, но сам терем оказался невредим. Итриду Марий заметил сразу – равно как и ее противницу, кажущуюся тенью его Огневицы.
– Ту, что в черном – убить, – отрывисто бросил Болотник и сам обнажил меч. Итрида стояла на коленях посреди двора, опустив голову так низко, что короткие волосы почти скрыли ее лицо. Над ней нависла бывшая самовила, что-то кричавшая Итриде, и руки ее горели огнем так же, как у тех, кто был ей верен. Самовила занесла руку для удара. Марий рвался к Итриде, через когти и огненные хлысты прихвостней черноволосой ведьмы, встретившие его на пути. Он тянулся, не обращая внимания на боль, вспыхнувшую в руке, которая тут же повисла плетью. Его черное пламя путалось в телах тех, кто бросился на защиту своей госпожи, и никак не могло добраться до нее самой. Марий отвлекся лишь на мгновение, а когда снова нашел взглядом Итриду – вздрогнул.
Черная самовила лежала на спине, а Итрида стояла над нею на четвереньках, оскалив зубы. И Марию вдруг привиделось, что перед ним вовсе не человеческая девушка, а огромная волчица с огненной шкурой…
Итрида впустила в себя волчицу.
Не так, как это бывало раньше. Не в клетку из собственных страхов и корявых ветвей навьего леса. Она открылась ей целиком, до самого донышка души, предлагая волчице свое тело как новый дом. Итрида отступила, позволяя зверю войти как хозяину. Волчица замерла, недоверчиво прядая ушами. С ее шерсти на землю сыпались искры. Зверь смотрел на Итриду пламенными глазами, так похожими на камень, что слился с ее плотью, и дышал тяжело, как обычная собака. В местах, где черную шкуру задели когти Врановой Госпожи, виднелась черная плоть и серая кость. Крови не было.
Волчица облизнулась и снова вывесила язык, тяжело дыша. Итрида нетерпеливо кивнула ей: Ренея уже вставала на ноги. Волосы ведьмы спутались и укоротились наполовину. Роскошное платье засыпала грязь. По пальцам из-под рукавов струилась кровь. На перепачканном лице горели черные глаза – в них плескалась такая ярость, что Итрида почти ощутила, как она прожигает ее до костей. Черная самовила пошатнулась, но устояла, и принялась плести новое заклинание, быстро вращая руками, словно лепила снежок.
– Ну же! – крикнула Итрида волчице. И та прыгнула.
Огненная сущность ворвалась в Итриду, словно буря, сметающая все на своем пути. Татуировка на спине вспыхнула нестерпимой жгучей болью, но сильнее всего эта боль была там, где в теле Итриды мерцал осколок Огнь-Камня. Огневица изготовилась к темноте, к тому, что она исчезнет, сметенная чужим разумом, уснет и, возможно, больше никогда не проснется, а волчица отныне станет носить ее облик как собственную шкуру. Вместо этого Итрида ощутила, как стала чем-то большим. Она выпрямилась, глядя на Вранову Госпожу сверху вниз. Ренея в ответ глянула на соперницу, да так и застыла, роняя обрывки неродившейся ворожбы. Итрида шагнула вперед и сказала-зарычала, облизываясь и скаля зубы:
– Кем ты возомнила себя, Опаленная?
– Я покорила тебя! – завизжала Ренея, пятясь. – Я отдала тебе крылья за свой огонь!
– Ты спалила их потому, что решила так сама. Захотела избавиться от той половины, что роднит тебя с самовилами. Возгордилась, решив, что за жертвенность сумеешь купить себе немного силы. Ты испачкала мое пламя своей жадностью!
Итрида оскалилась и присела, готовая прыгнуть. Ренея пятилась, не сводя глаз с Огневицы, и теперь в них плескалась не ярость, а страх и неверие.
– Как ты смогла его приручить?!
Итрида не обратила внимания на слова противницы. Ведь она не приручала огонь – она стала им, не требуя ничего взамен. Приняла его как часть себя – и колдовское пламя обернулось не даром, и не проклятием, а чем-то привычным, родным, чем-то, что было, есть и будет всегда.
