Огни чужой деревни полностью

– Ну, Ефим Поликарпыч, родненький, – взывает Пашка к жестокосердечному хозяину, – вы, может статься, запамятовали? У меня при себе кассета, вы послушайте, я вас очень прошу, может, что припомните. У вас, я вижу, на подоконнике и магнитафончик стоит.

Ефим Суббота хмурится, вздыхает, но жестом разрешает воспользоваться магнитофоном. Пашка достает из кармана куртки кассету с песенками рок-барда Егора Панфилова.

– Запись, правда, совсем плохенькая с одного квартирника. Сейчас, перемотаю.

Отматывает на начало. Включает:

Электрический гул. Приглушенные голоса. Кашель. Смех. Шарканье ног. Дребезжание плохо настроенный гитары, звук такой, словно играют из-под воды. И все же, в этой плохенькой записи есть энергетика, есть атмосфера. Стоит закрыть глаза, и сразу попадаешь в просторное подвальное помещение. Тусклые лампочки на обросших пылью проводах, волны табачного дыма под закопченными сводами, и люди, словно черные птицы сидят на корточках там и сям и стоят вдоль стен. Возле микрофонной стойки, в дымном конусе света – тень человека с гитарой на ремне. Это Егор Панфилов. На рок-барде синие тренировочные штаны и джинсовка с кокетливо подвернутыми рукавам, а под джинсовкой линялая футболка с растянутым воротом. Немного вьющиеся темно-русые волосы лезут Егору в глаза, он похож на лохматого, сбежавшего из дома пуделя. Егор Панфилов бренчит на старой акустической гитаре и напевает узнаваемым хриплым тенорком,

– Утро наступило, солнышко взошло,

Пьяной рожей влезло мне в окно оно.

Встал я потянулся, щец себе налил.

В ванной ты плескалась, словно крокодил.

Где тебя нашел я?

Ефим Суббота терпеливо слушает, по-птичьи наклонив голову на бок. Стараясь не шуметь, достает из конторки кисет и сворачивает самокрутку. Брякает последний аккорд. Пашка выключает магнитофон и прячет кассету в карман.

– Да-а-а-а, душевно поет, чертяка, – качает головой хозяин, – Нет, прежде не слышал, не доводилось.

Дверь со скрипом отворяется и в комнатку заглядывает Олеся Кукуева.

– Ефим Поликарпыч…

– Иду, девонька, иду.

Ефим Суббота прикручивает фитиль у лампы, и Пашка, как сомнамбула отступает из чуланчика в коридор. В зале ни души, верхний свет потушен, только заглядывает в окна сквозь качающуюся березовую листву уличный фонарь. Осенняя ночь тревожна, выйдя из чайной, Пашка стоит подле крыльца и смотрит, как хозяин запирает дверь на внушительный амбарный замок. Заперев чайную, Ефим Суббота раскуривает приготовленную загодя самокрутку и уходит прочь по деревенской улице. Потоптавшись немного возле крыльца, Пашка возвращается к своему стоящему на обочине верному «жуку».

Просыпается Пашка Осокин от сильного дискомфорта в области мочевого пузыря. Терпеть нет никакой возможности. Он распахивает дверцу и, охая, выбирается из «жука». Стоит, пошатываясь со сна, на обочине дороги и справляет малую нужду. Только-только начинает светать. Влажная серая пустота окружает его со всех сторон. Пропала березовая посадка, пропала чайная, нет деревни, нет Пантюхинского лесничества и Синьковской плотины внизу под обрывом тоже нет. Остался только пятак грунтовой дороги, присыпанной щебенкой, и посреди этого пятака стоит желтенький фольксваген, а рядом топчется Пашка Осокин и таращится спросонья в туман.

– Да, хороший чаёк…

Он зябко ежится, зевает и тут из тумана, верхом на велосипеде беззвучно выезжает мужик в телогрейке и коричневой шляпе. К раме велосипеда привязана пара длинных ореховых удилищ, снабженных лесками, пенопластовыми поплавками, грузилами и крючками. Пашка пугается, что велосипедист его зашибет и прижимается спиной к капоту «жука». Он успевает разглядеть худое бритое лицо интеллигентского разлива, очки и папироску в зубах. Пашку обдает ядреным табачищем и ранний рыбак пропадает в тумане, словно его и не было.

На Синьковскую плотину поехал, думает себе Пашка и лезет в фольксваген, досыпать.