Гвиневра почти ничего не говорила, ведя себя достаточно задумчиво, только иногда усмехалась и поддерживала своим остроумием шутки Мерлина, и в итоге они выглядели командой, решившей во что бы то ни стало достать короля. Однако когда они зашли в Тронный Зал, все трое снова влезли в свои роли. Мерлин умолк, нацепив маску непринужденности, тенью следуя за другом. Артур попеременно кивал присутствующим советникам, рыцарям и придворным. А Гвен, приветствуя всех вежливой радушной улыбкой, крепко сжала руку мужа перед тем, как они сели на свои троны.
Леди Ева уже была здесь, ничем не отличаясь от себя вчерашней: такая же прямая, сдержанная и красивая. Артур тщетно разглядывал ее лицо в поисках горьких эмоций, женщина была невозмутима и натянута, как струна. Было ли это слишком хорошее самообладание? Ведь не может же мать ничего не чувствовать, отправляя своего сына на казнь. Возможно, Годрик был прав насчет нее. Но что тогда делать?..
Артур ненавидел суды. Ненавидел выносить приговоры. Какими бы они ни были, ему всегда казалось, что он ошибается. В такие моменты он делал одну и ту же вещь: поворачивался и искал Мерлина. Встречался взглядом с другом и в его больших синих глазах читал одобрение или укор. Без слов, которые им давно были не нужны, чтобы понять друг друга. И пусть все эти люди старой закалки и устои древних времен с их мнением о том, что простолюдин не может быть советчиком дворянину, идут к черту. Мерлин и только Мерлин мог вывести его из зала суда морально живым. Только Мерлин мог убедить его в том, что он сделал что-то правильно и может спать спокойно.
Ввели Слизерина. Точнее, не так: его сопроводили к положенному ему месту. Мужчина не позволил к себе прикоснуться и непринужденно шагал впереди своего конвоя, не особенно торопясь. Остановившись, где нужно, он нашел глазами Годрика, кивнул ему, и только потом посмотрел вверх на троны. Безупречно вежливая и настолько же неискренняя улыбка скривила его губы, и он склонил голову. Если он хотел этим насмешливым жестом разозлить своего судью, у него это не получилось – тот почувствовал лишь стыд и страх.
Заставив себя закаменеть, Артур начал суд. Сначала вышла вперед, как обвинительница, леди Ева и повторила свои слова о том, что ее сын маг. Также она поведала залу о том, как якобы двадцать лет назад впервые увидела, как ее ребенок учился магии. Она утверждала, что он применял свою магию не раз, в личных целях.
- Знаете ли вы о случаях, когда бы кто-то пострадал от магии вашего сына?
Леди Ева поджала губы, с досадой смотря на короля. Видимо, она не ожидала, что ему понадобится доказательство причиненного магией вреда. Артур сам считал это слабостью, но такова была правда. В его законах магия, так же как при его отце, каралась смертью, но у него все еще не хватало духу отправить человека на смерть за несовершенное злодеяние. Поэтому он спрашивал о вреде, пытаясь найти в доказательствах решимость казнить колдуна за магию. Потому что знал и чувствовал, что если доказательств не будет, у него просто не хватит духу сделать то, что должен. Да, он знал, что магия – уже есть зло, но ведь можно же было это как-то остановить? Должно же существовать что-то, что остановит это зло в маге? Должно же быть что-то, что пробудит в маге совесть? Должно же быть что-то, что однажды вернет ему его сестру?..
- Нет, милорд, я о таком не слышала, но более чем уверена, что подобные случаи были, – отчеканила леди Ева.
Артур кивнул сам себе и повернулся к Слизерину, который, казалось, отсутствовал.
- Ты колдун?
Сэл не спал всю ночь. И вовсе не потому, что его мучили мысли о смерти, как это, наверное, обычно бывает с осужденными на казнь. Ему на это было настолько плевать, что он даже не думал об этом. Проблемой было отсутствие нормальной кровати, а спать на полу, даже после полутора лет в качестве крестьянина, он не привык. Легче было просто не спать. В итоге на суд он явился слегка сонным и усталым, а еще безразличным ко всему и вся. Мысли бродили совершенно не там, где должны были, на мать он вообще не смотрел. Он знал, что один взгляд на нее – и воскреснет с новой силой боль, а он не хотел вылезать из спасительного равнодушия.
И единственное, что его сейчас неимоверно раздражало – это то, что он был без куртки. Он стоял в одной черной рабочей рубахе, пусть и чистой, но рабочей. Без куртки, непричесанный, неумытый. Его возмущала мысль о том, чтобы взойти на эшафот в таком виде. А еще были оставленные без присмотра и заботы перепелки. Годрик не сможет и не станет о них заботиться, и они попадут в лапы какого-нибудь неотесанного мужика, который знает, как на перепелок охотиться, а не как их разводить. Это все было куда возмутительнее и ужаснее того, что он сам скоро умрет.
Но когда прозвучал вопрос, Салазар вспомнил, что есть человек, который не придерживается такого мнения.
