- Сир, если вы не верите ему, поверьте мне. Пожалуйста. Его мать – чудовище, она сдала его властям, едва соседи наговорили ей, что он якобы колдовал в лесу. Она отправила своих людей с собаками разыскивать его после побега. А теперь она здесь, чтобы добиться его казни. Она настоящий монстр, вы не можете... Сир, – Гриффиндор прямо посмотрел на короля, не отпуская его взгляда. – Артур, пожалуйста.
Ему хотелось завыть. Ну почему все вокруг считали, что можно просто прийти, попросить – и все будет улажено?
Утер часто повторял, что у короля не может быть друзей. Сначала Артур считал, что это потому, что короли не могут себе позволить питать к кому-то слабость, так как это помешает им быть беспристрастными. Но дело было не только в этом. Если двое друзей равны, и один из них обидел другого, все, что последует за этим – извинения. Король мало того что может наказать за вину – он обязан это сделать. И это лишало его возможности иметь друзей, потому что сложно питать симпатию к человеку, который как-то наказал твоего близкого, даже если ты знаешь, что это было заслуженно и справедливо. За это Артур уважал Аннис, которая простила ему смерть мужа. За это он восхищался Гвиневрой, которая ухаживала за Утером, как родная дочь, забыв о том, что тот казнил ее отца. За это ему было вечно стыдно перед Гаюсом, который ничем не упрекнул и не напомнил о его подозрениях.
А если он потеряет дружбу Гриффиндора?..
- Годрик, – обратился он к рыцарю, положив ему руку на плечо. Он нашел взгляд карих глаз и постарался, чтобы они увидели его искренность. – Пойми, я не могу казнить или не казнить просто потому, что меня кто-то об этом попросил. Короли не боги. Они тоже подвластны законам. А ты – не твой друг, мы не можем быть ответственны за чужие проступки. Если Слизерин в чем-то виноват, он будет наказан, если нет – отпущен. Я могу поклясться тебе только в одном – у меня нет ни малейшего желания казнить твоего друга, поэтому я нисколько против него не предубежден. – И он повторил вчерашнюю фразу: – Суд будет справедлив.
Годрик молчал, глядя на него каким-то отчаянно-ищущим взглядом, не находя ответных слов. Артур сильнее сжал его плечо, приводя в чувство. Рыцарь кивнул сам себе, склонил голову и все так же молча удалился. Двери закрылись за ним. Артур настолько был поглощен мыслями о нем, что появившийся рядом с поясом в руках Мерлин его напугал.
- Ты не должен его казнить, – вдруг серьезным тоном произнес слуга, наклоняясь, чтобы повязать пояс.
- Потому что он друг Годрика? – сварливо спросил король, поднимая руки.
- Потому что он не виноват, – ответил Мерлин. – Мамаша обвиняет его в использовании магии, так? Он живет в Камелоте уже четыре месяца. Если бы он был злым магом, он бы уже попытался тебя убить.
- Моргана пыталась меня убить кучу раз, живя у меня под боком, – проворчал Артур. – И я об этом ничего не знал. Почему это не могло случиться снова?
- Ну, хотя бы потому что Слизерин не живет у тебя под боком. Он живет под боком у Годрика, а ему ты веришь. Ты же ему веришь?
- Конечно!
- Разве это не повод верить его другу?
- Мерлин, занимайся лучше моей одеждой, а? А то мы вообще весь суд пропустим.
- Ну, если вы пропустите суд, его проведу я, – хмыкнула Гвиневра, наблюдая за ними. Муж состроил ей жалостливо-досадливую моську.
- Давай, Гвен, – весело поддержал Мерлин. – Это будет явно лучше, чем если его будет вести наш зануда.
- Я зануда?!
- Ну, ты же собираешься блюсти законы, пренебрегая дружбой.
- Я король! Короли не могут иметь друзей вообще, а уж тем более делать это аргументом.
- Почему-то когда ты был принцем, с этим все обстояло проще.
- Почему это?
- Ну, а кто меня перед Утером отмазывал?
- Так отец бы тебя казнил!
- О чем и речь!
Зайдя в тупик, Артур зафырчал, думая, что здесь явно есть какой-то выход, но он его не видит. Поэтому использовал свой последний, любимый и беспроигрышный аргумент:
- Заткнись, Мерлин.
По пути на суд друг возобновил свои увещевания, так что Артур был вынужден слушать, какой он осел, всю эту длинную дорогу по коридорам дворца в Тронный Зал. Он никогда не скажет этого вслух, но он всегда поражался тому, насколько талантливо красноречие Мерлина. Парень мог часами говорить буквально ни о чем, мог двумя-тремя словами заставить вспомнить и о совести, и о долге, и о храбрости, и о любви, мог превратить ругательства в ласковые прозвища, а мог обыкновенные слова сделать неслыханными оскорблениями. Вот и сейчас Мерлин умудрялся говорить так, что в какие-то моменты его речи он шутил по поводу ослиных ушей короля, а в другие пускался в такие разглагольствования о жестокости утеровских времен, произволе и милосердии, что можно было пустить слезу. Но пусть Артур совершенно не знал, какой приговор вынесет, он твердо знал одно – должен быть суд, и этот суд должен быть беспристрастным. Иначе будет хаос.
