Тело почернело, точно бумажная кукла, брошенная в камин, и разлетелась хлопьями сероватого жирного пепла. Таким же пеплом рассыпался клетчатый красно-зеленый чемодан. За один вдох. — Нееет! — выдохнул Марцель, подтягиваясь на пальцах и рывком проползая вперед. Под обломанные ногти забивалась грязь, а содранные ладони соднила. Сквозь ватную пелену беззвучия, сквозь пустоту, оставленную исчезнувший музыкой руд пробивался чей-то низкий монотонный голос.
«Нет, нет, нет!» Он поднялся на колени и попытался встать, но тут из темноты выскочила кошка. Черная, мокрая, взъерошенная и шипящая, как тридцать три гадюки. Она подпрыгнула, извернулась в воздухе и полоснула Марцеля по лицу, так что он опять повалился на обочину, инстинктивно закрывая глаза.
Кошка метнулась к нему на грудь, урча, фырча, расцарапывая сжимывая когтями руки и вылизывая щеки. — Нельзя, туда идти нельзя, пирокинетик может сжечь все, что видит, если я выйду на свет. С грохотом подкатил поезд, желтоглазое металлическое чудовище. Кошка ткнулась Марцелев шею холодным носом и жалобно мяукнула. Монотонный голос, отдающий застарелой гнилью, бубнивший, кажется, прямо на ухо, вдруг начал отдаляться.
— Нельзя, снова круг, снова замыкается. Сама виновата, не знала своего места, не хотела искупить, искупить. О, прости меня! Снова круг, круг! С механическим шелестом закрылись двери вагона. Поезд тронулся.
Да к черту все! Отпихнув сумасшедшую кошку, Марсель вскочил и побежал к перрону. Вагоны быстрее и быстрее проносились мимо, пока поезд не вильнул хвостом и не скрылся за краем станции. Гнилой голос стал постепенно затихать. «Не уйдешь, сволочь!» Но когда Марцель выскочил на платформу, там не было никого и ничего, кроме неряшливого пятна сажи на светло-коричневых плитках. Он распластался на полу, прижимаясь чекой к этому пятну, и захотел умереть.
Шел дождь. Настырная кошка сопела в ухо и щекотала жесткими усами. Мокрая одежда липла к коже. Ветер, гуляющий по открытой платформе, кажется превращал ткань в ледяную корку. Анимение потихоньку расползалось из закоченевших ступней ладоней по всему телу, словно кровь заменялась постепенно фреоном. Когда холод достиг груди, Мартель закрыл глаза и погрузился в темноту.
— Прости меня, пожалуйста, прости! Реальный мир ворвался в его сон потоком обжигающей горячей воды. — Открой глаза, я знаю, что ты очнулся. Стоило Марселю разомкнуть губы и попытаться хоть что-то сказать, как его опять размаху окунули в воду. Затылок ударился обо что-то твёрдое, и воздух разом выбило из лёгких.
Но прежде чем Марсель захлебнулся, за вихры его на макушке дёрнули наверх, как морковку из грядки. За раздирающим грудь кашлем он не сразу осознал, что бедного телепата никто топить не собирается. Огромная ванная в доме Вальцев, знакомая розово-голубая плитка на стене, пластиковая ширма душевой кабины, злой как черт Шелтон, все в той же белой водолазке для особых случаев. — Нет, топить меня все-таки будут.
Вижу у тебя в глазах тень мысли, — холодно произнес стратег. — К сожалению, только тень. Марселю показалось, что ледяной океан из разума напарника потихоньку перетекает в ванну. Глубина в полметра сразу показалась ужасно опасной. — Ха! Ты… Ты меня нашёл, да? — Как видишь. Убедившись, что телепат способен прямо сидеть, не сползая под воду, стратег отстранился.
Как ты думаешь, о чём сейчас пойдёт речь? Воспоминания, слегка поблегшие из-за экстремального пробуждения, сжали горло стальной рукой. — Он убил её, Шелтон! Он… — Нет, не об этом! — повысил голос стратег, и от него пахнуло такой всепоглощающей яростью, что Марцель инстинктивно отшатнулся, теряя равновесие, и опять нахлебался воды.
О твоем поведении на вечеринке! Ты хоть понимаешь, что наделал? Ты вообще хоть изредка задумываешься, что творишь? С каждой фразой голос его звучал тише, каждое слово будто вбивало раскаленный гвоздь в позвоночник. Ты просто используешь людей, поддаешься порыву и внушаешь большим чёрт знает что, снимаешь естественные запреты и никогда не думаешь о том, что это за собой повлечёт. — Я думаю, я думал, что Рут будет хорошо. Из-за меня её сожгли заживо. Шелтон, я…
— Заткнись и дослушай. Кстати, это вторая твоя проблема — ты не умеешь слушать. Больное колено подогнулось, и Шелтон едва успел сесть на табуретку рядом с ванной. На окипенно-белой водолазке среди пятен от воды выделялись несколько блеклых розоватых мазков, на плечах и в районе горла.
Уже долгое время я смотрю на твои идиотские выходки сквозь пальцы. Видимо, зря, потому что чувства меры у тебя отсутствуют напрочь. Ты не знаешь, когда стоит остановиться, а ведь есть области, в которые вмешиваться нельзя. Ты ведь сам на своей шкуре испытал, что посягательство на разум и свободу воли, много хуже убийства, больнее.
