Проснувшись утром, они быстро собрали рюкзак и вышли на улицу; тюлененок крутился тут же, около их ног. За ночь ветер развеял все облака, и небо ослепило Грейпсов своей пронзительной синевой. Стояло безветрие, и по пути к чуму Амака и Аги солнечные лучи согрели их ледяные щеки.
Как и говорила Ага, подготовка к снятию лагеря возобновилась этим утром. Как и прежде, жители грузили сложенные чумы на нарты, но на этот раз, несмотря на хорошую погоду, двигались небыстро, словно с неохотой. Никто не бегал и не кричал, даже дети притихли. Все понимали, что этот поход означает последнее, печальное прощание с Киримой.
Гарольд и Мэри-Роуз обернулись к бескрайней белой равнине припая, где покоилось тело малышки, но свет так ярко отражался от подтаявшего снега, что казалось, будто смотришь прямо на солнце. Удалось различить лишь темную точку на этой нетронутой белизне; эта точка стояла прямо перед тонкой полосой сочной синевы, которая могла быть только морем; это был их дом. Предстояло еще одно последнее прощание.
Супруги продолжали свой путь, пока не дошли до центральной площадки лагеря, где Амак и Уклук грузили на нарты какие-то ящики. Тюлененок учуял больших псов, уже стоящих в упряжке, и быстро улизнул в ближайший чум. Амак обернулся, и при виде Грейпсов на его губах заиграла улыбка.
– Гарольд – один из лучших рыбаков, кого я знаю! – промолвил Амак, хлопая Грейпса по плечу.
Мэри-Роуз растерянно посмотрела на него, полагая, что это шутка, особенно с учетом того, что за все время их плавания им почти ничего не удавалось поймать. Казалось, Амак прочитал ее мысли, когда показал на штабель из полудюжины больших деревянных ящиков, сложенных возле нарт; они были полны толстыми, блестящими тушками трески.
– Вы все это поймали за один раз? – воскликнула Мэри-Роуз, открыв рот от изумления. И сама удивилась, насколько молодо и весело прозвучал ее голос.
– Думаю, теперь мы можем целый месяц не ходить на рыбалку! – добавил Уклук.
Уже давно Гарольду не доводилось ощущать такую гордость. Он был счастлив, и не только потому, что помог выловить эту рыбу, которой надолго хватит всему лагерю, но и потому, что согласился сопровождать Амака. Поездка сблизила их, связав некими особыми узами; уже долгие годы Гарольд ни с кем не заводил подобных отношений; это походило на настоящую дружбу.
В этот момент из чума появилась Ага с маленьким свертком в руках, от которого из-за мороза на улице шел пар. Волосы Аги развевались на ветру; они обрамляли ее лицо двумя водопадами и сверкали шелковым отливом на солнце. Мэри-Роуз с облегчением заметила, что тени под глазами Аги этим утром побледнели.
– Это вам пригодится в поездке, – сказала Ага, протягивая сверток.
Мэри-Роуз взяла пакет в руки, ощутив исходящее от него тепло. Бережно развернув его, она обнаружила внутри несколько белых булочек.
– Большое спасибо, – поблагодарила она.
Уклук помог супругам устроиться в задней части нарт, сам вспрыгнул вперед и стал ждать отца. Амак погрузил забитый треской ящик; пока он не успел усесться в сани, к нему подошла Ага и крепко обняла, глубоко вздохнув и зарывшись лицом в мягкий мех его тулупа. При виде того, как они обнимаются на глазах у них и у всего лагеря, Мэри-Роуз почувствовала, что у нее замерло сердце. Они неохотно разомкнули объятия, и Амак, уже почти дойдя до саней, вернулся к жене и поцеловал ее в губы. Ни Гарольд, ни Мэри-Роуз никогда так не поступали сами и не замечали такого среди знакомых им пар.
Наконец Амак залез в нарты. Какое-то время он прощался с толпившимися вокруг соседями, затем свистнул, и сани со скрипом сдвинулись с места. Собаки быстро набрали скорость, лагерь в мгновение ока скрылся из глаз, но мыслями Мэри-Роуз все еще была там, около чумов стойбища. У нее из головы не шла сцена между Амаком и Агой, которую она только что наблюдала. Как и они с Гарольдом, эти родители только что потеряли ребенка, но, несмотря на это, в их взглядах не читалось ни намека на укор или чувство вины. И лица их не выражали ни злости, ни ярости. Она тут же вспомнила ядовитое презрение, которым она сама обливала Гарольда в первые месяцы после гибели Дилана, и ту непреодолимую стену, которую собственными руками воздвигла между собой и мужем на долгие годы.
Вспомнила, с какой ненавистью оттолкнула его в грязь на вершине утеса и с каким отвращением отбрасывала его ласковую руку, осмелившуюся коснуться ее. Она вновь слышала эхо своих гневных слов, когда кричала Гарольду, что он виноват в том, что их сын погиб в ту ночь. Мэри-Роуз с невероятной ясностью осознала, что все это отнюдь не помогло ей прогнать боль, напротив, она отдалилась от единственного человека, который ее по-настоящему любит, и так и не смогла исцелить свои раны. Слезы подступили к ее глазам, и она инстинктивно сняла варежку и ласково взяла Гарольда за руку, совсем так, как сделал он много лет назад во время похорон Дилана.
– Приехали! – крикнул Амак.