– Посмотри на все, что нас окружает, – произнес он, возводя глаза к небу. – Ход облаков у нас над головами, непрестанно дующий ветер, ломающийся лед, море, украдкой скользящее под ногами… Ничто не останавливается, – Амак медленно наклонил голову и снова пристально взглянул на Гарольда. Тот с ужасом представил себе все это движение вокруг себя и почувствовал, что его качает. – Жизнь – это путь кочевников, сеньор Грейпс, – продолжил Амак. – На этой дороге нет деревьев, чтобы укрыться в дождь, нет лазеек, чтобы сбежать, нет маяков, указывающих правильную тропинку, когда мы заблудились. И я не могу растратить данную мне жизнь, оставаясь на месте и сожалея о прошлом до конца своих дней. Я должен вставать и бороться, должен продолжать кормить семью, должен идти вперед, и не только ради себя, но и ради моей дочери и всех тех, кого с нами нет, чтобы прожить эту жизнь. Потому что в конечном итоге ради этого мы здесь, правда? У жизни есть только одна цель – прожить ее.
Какой-то светлый блик мелькнул на черной поверхности проруби. Часть облаков разошлась, и из темницы вырвался на свободу длинный солнечный луч, лениво прошествовав по небу. И в этот миг удочка в руках Гарольда дернулась. Клюнула первая рыба.
В лагере уже смеркалось, когда Мэри-Роуз решила наконец выйти из чума. Весь день она провела, зарывшись в одеяла, то засыпая, то просыпаясь. Она зашагала по снегу, оставив позади поселение, чтобы попытаться увидеть на расстоянии нарты рыбаков. В голове еще звучали отголоски увиденного ночью странного сна, который до сих пор не давал ей покоя. Мэри-Роуз остановилась на небольшой горке и огляделась. Кое-где в лагере еще горели костры, и чумы сияли желтоватым светом, сразу напомнившим ей микроскопические полупрозрачные тельца светлячков. Тот же самый свет давным-давно окутывал четкий силуэт ее сына на фоне окна. Мэри-Роуз хотелось вновь увидеть его улыбку, почувствовать его ласковое объятие, ощутить на своем лице его поцелуи. Она зажмурилась, чтобы запечатлеть в памяти эти воспоминания, но, как ни старалась, образы расплывались и ускользали.
Она медленно открыла глаза и, повернувшись спиной к лагерю, обратила взгляд в ту сторону, куда сегодня утром направились на нартах Гарольд и Амак. Окидывая взором гигантскую равнину, она задавалась вопросом, где могут сейчас находиться рыбаки, и вдруг заметила далекое желтое пятнышко – их дом резко, как в театре теней, выделялся на фоне бледно-фиолетового горизонта. Ей вспомнились капли дождя на лице и черные одеяния соседей в день похорон в Сан-Ремо. Она вновь услышала собственный голос, эхом раскатывающийся в ущелье, и тут же перед глазами встал тем-ный мех шкуры, в которую завернули тело Киримы; хрупкая, невесомая и неподвижная, девочка медленно погружалась в самые глубины раскинувшегося вокруг необъятного ледяного поля. Мэри-Роуз снова ощутила боль потери и пустоту оттого, что Киримы уже нет. Она посмотрела вверх, чтобы удержать готовые пролиться слезы, и обнаружила, что непроницаемые тусклые облака на глазах рвутся в клочья, уступая место безлунному звездному небосводу. За спиной Мэри-Роуз послышался скрип снега, и появилась Ага, съежившись под своим мохнатым тулупом; волосы она подобрала под капюшон.
– Не волнуйся, – произнесла она, глядя на далекий горизонт. – Они уже скоро вернутся.
Мэри-Роуз тайком отвернулась, чтобы утереть слезы. Она не хотела, чтобы Ага заметила, что она плачет.
– Тебе нечего стыдиться… – прошептала Ага.
– Это я должна тебя поддерживать, а не наоборот, – пробормотала Мэри-Роуз, не осмеливаясь посмотреть подруге в глаза.
Ага вздохнула и мягко положила руку ей на плечо. Мэри-Роуз посмотрела на нее: хотя вокруг глаз Аги лежали темные тени, сейчас в них стояло какое-то странное спокойствие, чувствовалась некая стойкая выдержка. Ошеломленная Мэри-Роуз задумалась, как Аге удалось набраться сил, чтобы выйти из чума. Сама она еще долгое время после смерти Дилана не могла заставить себя ступить за порог квартиры в Сан-Ремо. Несколько месяцев она не осмеливалась покинуть свою комнату. Она с трудом вставала с постели, потому что сон – это единственное, что примиряло ее с жизнью в ту пору, единственное, что заглушало боль, которая грызла ее денно и нощно, едва она открывала глаза. Ей хотелось только спать, затеряться во снах, где каждый вечер в дверях цветочной лавки появлялось веселое личико сына: он просил корзинку с ужином, чтобы быстрее добраться до верфи, где его ждал отец. Это были смутные и невнятные месяцы, бессвязный клубок слез, криков, громких рыданий и упреков. Через несколько минут Ага тихонько отняла руку от плеча Мэри-Роуз и прошла вперед, до края снежного уступа. Ее взгляд скользил по великой ледяной равнине, пока не остановился в какой-то дальней точке припая.