– Неужели? – Гарольд округлил глаза. – Мы же несколько дней веселились над твоим перемазанным платьем!
И оба расхохотались так, как им уже давно не доводилось смеяться. Мэри-Роуз вспомнила, как в старых стенах дока звенел смех Гарольда и Дилана, вспомнила и свой вопль, когда поняла, что над ней вовсе не шутят… Она даже признала, что потом и сама смеялась.
– Я тогда сняла платье и попыталась оттереть пятно морской водой, но стало еще хуже, – уточнила она, не переставая улыбаться.
– И под конец мы все оказались в воде! – добавил Гарольд, с легкой печалью глядя на мокрые волосы всех троих.
Мэри-Роуз вспомнила, как тогдашнее купание помогло им пережить жару и как Дилан неуклюже пытался поймать мальков, щекотавших его босые пятки. Она перевела взгляд на фото, на большие голубые глаза Дилана, полные жизни и надежд, и вновь подумала о Кириме.
– Кирима была бы в восторге от этой истории… – молвила Мэри-Роуз.
Ей представилось лицо девочки, светившееся любопытством и интересом к их рассказу, и в голове зазвучали тысячи вопросов, которыми она забросала бы их при виде старого снимка.
– Если бы не Кирима, мы бы сейчас тут не сидели, – добавил Гарольд.
Мэри-Роуз медленно кивнула, думая об улыбке малышки, но на сей раз вместо горя и печали она почувствовала прилив благодарности. Благодарности за то, что им повезло познакомиться с Киримой, что им было даровано счастье провести это время вместе.
– Она дала нам вторую жизнь, – шепнула МэриРоуз.
Гарольд почувствовал угрозу в этой фразе, словно она обладала властью разрушить его, как солнце ломает лед, но его жена, всецело поглощенная фотографией, не заметила этого.
– Вчера ночью я говорила с Агой про Дилана, – сказала Мэри-Роуз. – Она ничего не знала, но догадывалась о чем-то подобном. Вначале я даже не могла подобрать слов. Я была не в состоянии рассказать Аге о своей беде, ведь она только что потеряла своего ребенка. Но у нее был такой взгляд, так не похожий на мой… Спокойный и серьезный… Она не винила ни людей, ни судьбу. Это был мужественный взгляд человека, принявшего свою боль и пустоту после гибели дочери.
Мэри-Роуз сделала паузу; Гарольд внимательно смотрел на нее, наблюдая за танцующими язычками пламени, отражающимися в ее больших зеленых глазах.
– Я была глупа и несправедлива к тебе, Гарольд… – произнесла наконец Мэри-Роуз. – После разговора с Агой я поняла, что весь накопившийся за эти годы гнев лишь еще больше заставил меня уединиться в своей боли и отгородиться от твоей помощи и сочувствия. Я невольно возвела стену между нами, – она подняла лицо и посмотрела мужу в глаза. – Я прошу у тебя прощения. У меня не было права обвинять тебя в смерти нашего сына, как будто ты тоже не лишился ребенка. Мы оба его потеряли.
Гарольд шумно выдохнул, словно все это время слушал затаив дыхание, и задумчиво взял в руки снимок.
– Не ты меня обвиняла, Рози, и не жители городка… Я сам себя винил.
Гарольд замолчал, и в палатке слышалось лишь слабое потрескивание свечи и колыхание шкур на стенках.
– Вчера на рыбалке Амак задал мне вопрос, который меня совершенно ошеломил, – продолжил Гарольд отсутствующим голосом. – Он спросил, почему мы не пустились в плавание. Все эти годы я считал, что мы разобрали корабль потому, что так было правильно, потому, что без Дилана наша мечта потеряла смысл. – Гарольд опять остановился, словно ему нужно было набрать воздуха перед тем, как ступить на опасную почву. – А сейчас я понял, Рози, что все, что мы говорили, было ложью… Мы построили этот дом из страха. Не из страха забыть Дилана, а из страха продолжить свою жизнь, из страха исполнить свои мечты. Мы испугались, что сможем быть счастливы без него.
Внезапно Гарольд разрыдался, и Мэри-Роуз крепко обняла его и тоже заплакала. Их тела трепетали и содрогались, будто избавляясь от бремени, которое они добровольно тащили на себе все эти годы. Это был гнет вины и горя, гнет гнева и укора, гнет страха; это бремя разваливалось на глазах, как изъеденное ржавчиной железо разрушается от жгучей соленой воды слез, от жгучей соленой воды моря.
– Мне жаль, что я подвел тебя… – пробормотал Гарольд.
Мэри-Роуз опустила руки и посмотрела на мужа затуманенным взором.
– Мы оба подвели Дилана, – сказала Мэри-Роуз. – Мы подвели его тем, что позволили своему горю погасить его свет и превратили память о нем в якорь, положивший конец нашим общим мечтам.