Каждый взялся за свой край треснувшей банки, и, бросив на нее прощальный взгляд, они кинули ее в воду. Как и прочие бутылки, банка из-под варенья сначала нырнула, а потом выпрыгнула на поверхность воды. Гарольд крепко сжал руку жены, и оба остались сидеть на крыльце, молча наблюдая, как кораблики медленно удаляются от них. Гарольд вновь набрал полную грудь свежего утреннего воздуха и внезапно ощутил себя свободным: свободным не только от удушья, настигшего его в подвале, но, в первую очередь, от невидимого футляра, в котором он прятался столько лет. Он тешил себя мыслью, что таким образом защищается от горя, но, как выяснилось, еще глубже в нем увязал. Этот пузырь страха не позволял ему чувствовать ни дуновение ветра, ни первозданный шум моря. За эти годы Гарольд заточил в стеклянные бутылки свои мечты и свободу; и эту свободу, как и эти вольно плывущие сейчас кораблики, он никогда впредь не станет сажать под замок. Ибо их решение – быть свободными.
Мэри-Роуз встала со стула, который она поставила на заднем крыльце, и подошла к перилам. Она скользила взглядом по темным грозовым тучам, окрасившим море свинцовыми тонами, и чувствовала под ногами мягкое колыхание волн и поскрипывание дощатого настила. Дул прохладный, но не слишком холодный бриз. Снежный покров, скопившийся на скале, стаял, обнажив кучи упавших с кровли обломков, которыми придавило многострадальные бесплодные виноградные лозы. Потихоньку становилось теплее, и надобность в подаренных Амаком и Агой мохнатых тулупах отпала, а рыбалка в отсутствие льда уже не составляла никакой сложности.
Плотная пелена облаков осветилась вспышкой света, и через секунду над серебристой поверхностью моря прокатился гром. На память пришла грозовая ночь в Сан-Ремо-де-Мар, когда молния ударила в крышу, выжгла яму в саду и обрушила дом в море. Но теперь, в отличие от той ночи, Мэри-Роуз не испытывала ни волнения, ни страха.
Холодная капля дождя упала ей на лицо, прохладный бриз играл прядями волос. Сделав последний глоток свежего воздуха, Мэри-Роуз вошла в дом.
Закрыв за собой дверь, она прислушалась к завыванию ветра – как неупокоенный дух, он вихрем носился по дому, проникая в многочисленные щели. Помещение заливал сероватый свет, и Мэри-Роуз двинулась вперед по хрустящим под ногами кускам упавшей с потолка штукатурки. На пороге коридора она задержалась: к влажному, свежему аромату грозы примешивался какой-то странный, неприятный запах. Мэри-Роуз заглянула в темную кухню и решительно шагнула через порог – запах усилился, став более осязаемым и резким. След вел к разбитому окну над столешницей. Мраморная поверхность была завалена обломками и черепками, рядом валялась полка, упавшая дверцами вниз. МэриРоуз подошла ближе и почувствовала, что неприятный запах тянется изнутри шкафчика. Она приподняла полку за угол и поставила на груду битых тарелок, и тут же ей в ноздри ударил гнилостный смрад. Несколько секунд она приходила в себя: под крышкой этого своеобразного деревянного саркофага обнаружились три горшка с гортензиями.
Это были единственные три гортензии, уцелевшие на скале после крушения, вместе с почти засохшим виноградом; она сама позже пересадила их в эти горшки. Мэри-Роуз ни секунды не сомневалась, что растения давным-давно мертвы; их наверняка убила стужа, когда дом вмерз в ледяную платформу. Этот холод их забальзамировал, как мумии, а сейчас, отогревшись, они начали гнить. Мэри-Роуз посмотрела внимательнее: их некогда крепкие стебли превратились в высушенные плети, как руки забытых на поле пугал; они прогнулись и опали под весом давно увядших роскошных соцветий. Теперь эти поблекшие помпоны покрывал слой мохнатой плесени, которая проросла через растрескавшуюся сухую землю, где еще каким-то чудом держались узловатые корни. Мэри-Роуз легонько дотронулась до основания растения и почувствовала, как стебель податливо проминается под ее пальцами. Цветок отломился от ветки, и его почерневшие лепестки рассыпались в пыль.