Она оставила безжизненные растения лежать на пересохшей земле и вспомнила день, когда начала сажать первые кусты вокруг нового дома: это были цветы из кашпо на окне Дилана, на которых каждую ночь собирались светлячки. Долгие годы Мэри-Роуз считала, будто сверкающие тона гортензий помогают чуть легче переносить жизнь без сына, напоминая об исходящем от него золотистом свечении, полном жизни, но сейчас поняла, что это был обман. Глядя на цветы, Мэри-Роуз почувствовала, что на нее вновь наваливается груз прошлого и сжимает ее сердце, выдавливая жизнь до последней капли, как из старой виноградной лозы. Эти гортензии всегда источали запах смерти: она раз за разом сажала эти погребальные цветы у бескрайней могилы своего сына – у моря. Сейчас Мэри-Роуз не испытывала никакой жалости ни к мертвым гортензиям, ни ко всем прочим цветам, посаженным ее руками на протяжении жизни. Ей стало понятно, что в действительности они погибли не от холода или недостатка влаги: они умерли потому, что лишились горя, тоски и укора, которыми питались в течение тридцати пяти лет.
Бросив последний взгляд на погибшие растения, она решительно вырвала их из горшков – одно за другим, наблюдая, как их стебли соломинками ломаются под ее сильными пальцами, а темные лепестки рассыпаются в прах, и чувствуя, что корни перестают наконец подпитываться смертью. Омерзительный запах от сухих веток на испачканных землей руках становился невыносимым. Мэри-Роуз посмотрела на безбрежное серое море за окном и без колебаний выбросила мертвые стебли через разбитое стекло.
Пучок сгнивших цветов приземлился на кучу черепков на скале и рассыпался в пыль, которую тут же подхватил шквалистый ветер и развеял над морем.
Начинался дождь, мелкий и прохладный. Он смыл последние следы цветочной пыли, и тогда в сероватом дневном свете вдруг влажно блеснули два нежных зеленых побега, проклюнувшихся из прижатой мусором сухой виноградной лозы. В конце концов, не им одним пришлось ждать тридцать пять лет, чтобы возродиться к жизни.
Гарольд и Мэри-Роуз всю ночь не сомкнули глаз. Дождь, зарядивший с середины дня, быстро превратился в настоящую бурю, так что отведенное на сон время им пришлось отчерпывать воду, закрывать окна и следить за тем, чтобы не угодить под мебель, которая свободно каталась по дому, как шарики для детской игры в картонной коробке. Лишь когда солнце выглянуло из-за плотных облаков и дождь немного утихомирился, супруги Грейпс рухнули на кровать и мгновенно заснули, измученные непосильной работой на протяжении всей ночи.
Проснулись они только к полудню и при попытке встать сразу же ощутили, что для их немолодых организмов треволнения бурной ночи не прошли бесследно. В комнате было жарко, и они попытались найти в коробках какую-нибудь одежду полегче; при каждом движении что-то кололо, свербело и ныло в усталых мускулах и суставах.
Гарольду удалось обнаружить шорты и старую рубашку с коротким рукавом. Он подошел к треснувшему зеркалу, чтобы застегнуть пуговицы, и внезапно замер.
– Я думал, оно потерялось… – промолвил он, наблюдая в зеркале, как одевается жена.
Мэри-Роуз одернула на себе платье в мелкий желтый цветочек и с улыбкой посмотрела на Гарольда.
– Я тоже так думала. – Она повернулась, чтобы посмотреть на себя сзади, и взялась за краешек юбки. – Смотри, еще осталось пятно от лака.
Гарольд не мог не улыбнуться при воспоминании о том дне на верфи – таком же жарком, как и нынешний, подумал он, открывая дверь комнаты и ощущая, как с лестницы пахнуло теплом. Супруги спустились на первый этаж, распахнули входную дверь и увидели, что все крыльцо на пару сантиметров ушло под воду. Гарольд и Мэри-Роуз босиком прошлепали по теплому мокрому настилу и начали осматривать открывшуюся панораму.
На небе не осталось и следа от ночной грозы, не видно было ни единого облачка. Море расстилалось перед ними гладким зеркалом, честно отражая синий тон неба и сияющее солнце. Казалось, будто море и небо составляют две половинки одного целого, и сразу нельзя было разобрать, где реальность, а где копия.
Гарольд и Мэри-Роуз подошли к самому краю настила и увидели на полированной морской глади собственное ясное отражение. Гарольд в старых шортах и небесно-голубой рубашке, а Мэри-Роуз в том же самом воздушном платье, в котором она была, когда они фотографировались. Их мысли вновь обратились к тому летнему дню: за исключением одежды и жары, ничто в их облике не напоминало о той молодой паре, какой они были когда-то.