Бросив вниз факел, что спустя несколько мгновений с зычным стуком грянулся о дно пролома, я впился пальцами в широкие щели между уцелевшими половыми плитами. Спустил в дыру сначала одну ногу, затем медленно и осторожно вторую. Повис, подождал, пока тело перестанет покачиваться и, едва удалось расположиться более-менее прямо, отпустил руки. Мгновение полета — и стопы повстречались с твердой поверхностью. Правда, принять хоть сколько устойчивое положение не вышло. По сути, я приземлился лишь на носки, пятками же нависнув над пропастью. Реакция тела не заставила себя долго ждать. Не успел я вздохнуть полной грудью, как, растеряв всяческое равновесие, точно арканом увлекаемый в оказавшуюся за спиной дыру, стал заваливаться назад. Рефлекторно выбросил торс вперед, отчего ноги тут же соскользнули с края, проваливаясь вниз. Лишь в самый последний момент, когда душа уже была готова от страха выскочить наружу, я успел, поравнявшись подбородком с паркетом, ухватиться за половую плитку. Однако надтреснутый кафель приказал долго жить, вмиг оторвавшись, не сдержав моего веса. Уже с головой ускользнув в пробоину, я таки ухитрился вцепиться в ножку стоявшей рядом парты, но и она отказалась послужить мне спасательной дланью, сорвалась с места и, царапая пол, устремилась в дыру вслед за мной. И вот, когда я уже был готов распрощаться со своим земным существованием, мое стремительное падение неожиданно оборвалось. По-прежнему державшуюся за парту руку резко рвануло вверх, чуть не разорвав в локтевом суставе, и я едва сдюжил не распустить пальцы, с трудом совладав с разразившейся болью. Мое тело жалко повисло над провалом.
Я поднял обескураженные, не верящие собственному счастью глаза. Для ученического стола дыра оказалась слишком узкой, и парта застряла, заглянув в пролом лишь одним углом столешницы. Мебель мучительно поскрипывала от моей тяжести, то и дело выцарапывала из земли сор и заставляла пыль, небольшими водопадами, слетать вниз. Но, благо, держалась.
Внизу же, ярдах в четырех, одиноко лежал мой факел, недалеко разгоняя обволакивавшую его со всех сторон тьму. Что же, видно, придется довериться воле случая. Высота была не слишком великой, хотя заработать себе трещину в кости после подобного падения — раз чихнуть. Но иного выхода для меня сейчас не имелось. В голову снова пришла мысль, что, коли бы я глубже знал магическое искусство, таких проблем бы не возникло, и какое-либо заклятие мой мозг, наверняка, в такой ситуации родил. А так остается лишь распустить пальцы и надеяться, что удастся приземлиться без увечий. И что парта не решит составить мне компанию в полете.
Нутряно прочтя все известные молитвы во спасение, я, неуверенно выдохнув, отпустил ножку стола, предавшись свободному падению. Несколько мгновений рвущегося вокруг воздуха, и ступни, взорвавшись резкой болью, повстречались с полом подземной залы. Молниями вспыхнувшая резь в мышцах, костях и суставах не позволила мне устоять, сразу подкашивая ноги и вынуждая тело свалиться оземь безропотным мешком. Но не успел я даже толком распластаться, как парта, залязгав каркасом по камню и осыпая сгустки шелупни, низринулась вдогонку. Осознать замутившимся от удара разумом, что на меня летит тяжеленая мебель, удалось лишь за секунду до нашей встречи, и я каким-то чудом успел, превозмогая боль, перекатиться вбок. Разразившись громогласным грохотом, парта рухнула плашмя на столешницу в нескольких дюймах от моей головы, вздымая облако хлестнувшей в уши и нос пыли и породив шумное, далеко расползшееся эхо.
Откашливаясь и продирая глаза от попавшего в них сора, я вяло сел, сразу ощерившись от вспыхнувшей в ногах боли. Впрочем, судя по ее характеру, надеяться на перелом не стоило — скорее всего, растяжение или банальный ушиб. Но мне все одно пришлось некоторое временя посидеть, растирая болевшие конечности и осматривая подземную залу, раз уж выдалась минутка. Рухнувшая парта отшвырнула факел к самой границе комнаты, вынуждая пламенные язычки коптить стенной камень, оттого положиться я мог исключительно на собственное, постепенно обвыкавшее к темноте зрение. Больше всего помещение напоминало обнесенную с трех сторон толстой решеткой тюремную камеру, причем без каких-либо «признаков жизни»: ни коек, ни спальных настилов, ни оков, ни плошек для еды, кружек для воды или хотя бы кадок для нужды. Ровным счетом здесь не было ничего для содержания заключенных. В камере обитали лишь тишина, тьма, холод, грязь, пыль и затхлый воздух. Подобная сиротливость подземелья пугала. Впрочем, так только лучше — кого-либо здесь встретить я вовсе не желал.
