Моя голова, только последняя капля врачебного раствора испарилась с раны, беспомощно запрокинулась, грудь вздымалась в частых вдохах. Оставалось только дивиться, как моя скрывавшая под рукавом кинжал ладонь от такой боли измученно не распахнулась, сплевывая прочь рассекавшую кожу сталь.
Однако все это было лишь началом. Дальше, после нового оценочного взгляда и томного вздоха лекаря, моего плеча коснулось холодное железо вымоченной в протравленном растворе ложки для извлечения стрел, с каждой секундой, медленно и аккуратно, проникавшей все глубже в рану. Я почувствовал, как жесткое черпало, сея на своем пути мимолетные вспышки боли, скользнуло по застрявшему в мышцах наконечнику и сцепилось с ним, поймав кончик в специально сделанное для этого отверстие, потянуло наружу… По сравнению с возникавшими сейчас ощущениями, процесс обеззараживания показался мне легкой пяточной щекоткой. Острейшая сталь болтового оголовья рассекала облепившую снаряд плоть, возвращаясь по проторенной собой же дорожке обратно на волю. И это была невыносимая боль! Прикоснуться к открытой ране — уже мало приятного. Чего говорить о том, какие рождаются чувства, если поворочать в ней, скажем, идеально заточенным ножом.
Готовые крошиться от натуги зубы сжали вставший между челюстями мягкий комок, сквозь который вновь грянул оглушительный утробный крик. Я сейчас изо всех сил старался не делать лишних движений — не хватало только, чтобы хирургический инструмент соскочил, и этот малоприятный процесс извлекания стрелы из туловища затянулся еще на несколько мучительных секунд. Лишь сильнее вжался в стул, словно прибившись к нему гвоздями, и продолжал истошно вопить.
Наконец, влекомая врачебным арканом сталь покинула мое тело. От вмиг возникшего облегчения я практически лег на стуле, из напряженных мускулов в едином порыве выбило весь томившийся пар. Голова упала, проглатывая последние нотки крика и отпуская клубок ниток из бессильно разомкнувшихся челюстей.
Я едва держался в сознании. Виски яростно пульсировали, будто что-то пыталось прорвать череп изнутри, в ушах поселился смутный, глухой шум, а глаза готовы были выпрыгнуть из орбит. В плече одновременно чувствовались и несникающая, ноющая боль, и ворвавшийся в ранение холодный, словно лелеявший разорванную плоть воздух. Впрочем, одно я мог сказать точно — без чуждой иглы в теле существование мне ощущалось гораздо благостнее.
Лекарь, взяв окровавленный болт за древко и прокрутив его перед своим носом, оглядывая грубую сталь наконечника, выдохнул, положил снаряд в возникшую на столе невесть откуда оловянную плошку.
— Ну, вот и все. — Он завернул тарелку в грязную тряпицу, опустил в саквояж, следом упрятав в его недра хирургическую ложку и подобранный с пола комок.
Взял откупоренный бутыль, чуть подмочил уже новую, изъятую из кармана ветошку, аккуратно обработал резец по контуру. Крови, как я вскоре заметил по платку, было немного, а значит рана должна забыться быстро. После лекарь щедро перевязал плечо. Правда, раздевать меня никто не стремился и бинт пришлось накладывать прямо на рубашку, чуть приспустив плащ. Смотрелось это весьма аляповато, но рассчитывать на нечто более ухоженное не приходилось. Главная забота — обезопасить рану от заразы, причем наскоро, посему каким-то косметическим моментам лекарь, само собой, внимания не уделял.
— А вы сильны, молодой человек. Даже прижигать не нужно. Эк лихо оно у вас все подзатянулось. Такими темпами плечо меньше чем через седмицу как новенькое сделается, надо лишь ухаживать правильно, делать перевязки, обрабатывать… — лекарь хотел было продолжить свои наставления, но вдруг осекся.
Опекавший меня верзила кивнул ему на дверь, неучтиво указывая немедленно удалиться. Хирург, не решившись говорить наперекор, спешно встал, едва заметно кланяясь моей понурой голове, и проговорив: «ну, бывай, милсдарь» схватил саквояж и заторопился прочь.
Я по-прежнему не удосуживался поднять на него глаз, хотя кто знает, что могло со мной произойти, если бы этот человек вовремя не сделал своего дела. Когда же я нашел в себе силы задрать голову, целитель уже скрылся за дверью каталажки, впуская внутрь другого, желавшего мне явно меньшего здравия посетителя.
Послышалось бряцание и клацанье запираемого замка, а после, обойдя меня по правой стороне, гремя латами и связками ключей, напротив присел капитан стражи. Пододвинув стул поближе, наверное, дабы иметь возможность лучше разглядеть мою изнуренную физиономию, он сложил переплетенные пальцами руки на столешницу и начал:
— Итак. Я не намерен ходить вокруг да около, поэтому выпивки тебе не предлагаю и о личине не расспрашиваю. Скажи мне только, где она?
— Где кто? — с трудом расцепив ссохшиеся губы, начал играть в дурачка я, хотя голос в тяжелой голове и призывал меня не ломать комедию.
Переведя взор на сурово стоявшего у стены стражника, капитан вновь издал один из своих многозначительных кивков. Не церемонясь, детина вознес кулак-гирю и с душой саданул мне по лицу. Я, не ожидая настолько крепкого удара, едва не перевалился со стула набок.
