— Огонь богов горит тысячелетиями, — заговорил он тем самым спокойным и ровным голосом, каким говорил о древних мифах и который заставлял Дилюка погружаться в видения; и сейчас он видел Моракса на заре времён, таким, каким изображали его статуи и мозаики, он ступал по земле, и в его облике отражалось всё то, о чём говорил Чжун Ли. — Но в нас горит не только огонь, отличающий нас от смертных. Мы, как и вы, жаждем побед, жаждем славы. Мы поднимаем оружие во благо и во вред. Мы даём волю своей ярости и своим страстям. А после мы жаждем покоя, жаждем любви. Проходят тысячелетия, и остаётся всё меньше тех, кого мы любили, с кем были дружны. И мы всё меньше жаждем битвы и всё больше жаждем не быть одинокими. Разве такие мысли посещали нас раньше? Нет, мысль об одиночестве казалась смешной. Мы не искали компании, пока в ней не было недостатка. Мы наслаждались любовью не задумываясь о том, что её не хватит на наш век. Мы хоронили друзей и пировали на их поминках, пока не осталось никого, кто пришёл бы на них. Ты спрашиваешь меня — почему ты? Каких ты хочешь причин? Той ли, что ты напомнил мне меня самого? Той ли, что ты напомнил мне кого-то, кто был мне дорог? Той ли, что я одинок, а ты нуждаешься в утешении?
Дилюк не знал, что ответить, задетый и смущённый откровенностью последних слов. Но Чжун Ли заговорил снова, и голос его стал тише и мягче.
— Или той, что я нуждаюсь в утешении не меньше тебя?
Дилюк чуть отстранился, чтобы лучше разглядеть его лицо. Моракс смотрел на него, и в его глазах было само время.
— Или той, — продолжил он, — что я увидел в тебе силу, и ярость, и боль, и они влекут меня, они ищут соединения с моей силой, с моей яростью, с моей болью. Я хочу разделись их с тобой. Я хочу быть с тобой, тем, кто я есть — иначе зачем бы я сказал тебе, кто я? И я хочу видеть тебя тем, кто ты есть.
Он замолчал, и несколько секунд Дилюк тоже молчал, а потом порывисто подался к нему и поцеловал долгим, отчаянным поцелуем, и Чжун Ли отвечал ему так же, и они не отпускали друг друга, и дождь продолжал заливать пол под окном, а гроза — раскалывать небо, и только после того, как они оба уснули, так и не распутав рук, гром утих, и дождь иссяк.
Следующие дни они почти всё время были вместе. Они путешествовали по Ли Юэ, и Чжун Ли приводил Дилюка в места своей памяти, и рассказывал о событиях, произошедших там. Ему было легко делать это, легко говорить с Дилюком, открывать ему свои тайны, он наслаждался этим, устав от молчания. Ему никогда не приходило в голову, что скрытность может утомить его, превратиться в горечь, отравляющую каждую радость, но в конце концов она начала тяготить его. Возможно, поэтому Дилюк сразу привлёк его внимание, поэтому Чжун Ли так быстро решил открыться ему — подарив ему эту радость божественного таинства, он сам испытывал лёгкость и счастье, рассказывая о своей жизни, о радостях и печалях тому, кто, даже будучи смертным, мог понять их и разделить, и Моракс проживал эти моменты снова, и они вновь обретали краски — не потускневшие краски памяти, а живые, яркие краски жизни.
Но он говорил не только о себе. Дилюк смотрел на мир и замечал то, что упускал раньше. Он не всматривался в людей, в каждом ожидая увидеть угрозу, теперь он видел их жизнь, их эмоции, не стремясь каждому дать оценку, и он смеялся над тем, что вызывало смех, и удивлялся тому, что было для него непривычно. Он не помнил, когда столько смеялся и когда жизнь казалась такой лёгкой. А когда он снова вспоминал обо всём, что тяготило его, он говорил, и Чжун Ли слушал. Дилюк говорил о своей тьме, о сомнениях, о страхах, о гневе и чувстве несправедливости, что двигали им, и даже когда Чжун Ли подолгу молчал, Дилюка не покидало чувство, что он понимает. Что в нём нет осуждения, нет оценки, есть лишь понимание. Такой была эта близость и она придавала сил им обоим. А потом они снова были наедине, и Чжун Ли целовал его, и Дилюк забывал обо всём — о плохом и хорошем, о мире вовне и его невзгодах, потому что золотой дракон укрывал его от них своим телом, а человек, которым теперь был дракон, выгибался в его руках и любил его так, будто это продлится вечно.
Среди мест, которые показал Дилюку Чжун Ли, была маленькая со всех сторон укрытая горами бухта. В округе не было ни души, и они провели здесь всю вторую половину дня, плавая в тихой тёплой воде или занимаясь любовью в тени деревьев у скал. В небе Ли Юэ уже начал разгораться закат, когда Дилюк сказал:
— Совсем скоро мне надо возвращаться.
Чжун Ли услышал тоску в его голосе и коснулся пальцами его руки. Дилюк ответил и сжал его пальцы ладонью.
— Ты всегда можешь вернуться ко мне, — сказал Чжун Ли.
Дилюк посмотрел на него и улыбнулся.
— Ты будешь ждать меня?
— Если ты о том, буду ли я в Ли Юэ, то ты можешь рассчитывать на это. — Он тоже улыбнулся. — Или ты спрашиваешь, буду ли я хранить тебе верность?
— Глупо требовать это от бога, полагаю, — хмыкнув, ответил Дилюк.