В Киев я пришел чуть свет,- должно быть, сразу после комендантского часа. Гражданских людей на улице еще не было, и я решил, что Левашов дома, а не в мастерской на базаре. Дойдя до Галицкой площади, я свернул на улицу Гершуни и через несколько минут условным стуком затарабанил в дверь нашей квартиры. Мне почему-то долго не открывали. «Спит крепко комиссар»,- подумал я. Наконец послышался какой-то шорох. Потом громкий вздох возле самой двери и под конец знакомый скрип задвижки. «Брошусь на шею!.. Пускай знает комиссар, как долго не открывать»,- мелькнуло у меня в голове. Но внезапно произошло нечто ужасное: дверь открыл какой-то совсем незнакомый мужчина. От него невыносимо несло перегаром самогона и едким запахом махорки. У меня больно защемило сердце, неприятный холодок пробежал по всему телу… «Провал!»
- Тебе чего? - хриплым басом спросил новый хозяин.
Хлеба прошу, дяденька,..-протяжно произнес я.
Разбудил так рано!.. В полицию тебя, бродягу, а не хлеба! Он протянул руку, пытаясь схватить меня за шиворот, но
я пригнулся и отскочил в сторону.
- Держи его!..
Мне были знакомы все проходные дворы поблизости, и пой» мать меня не так просто в этих местах. Показав ему кукиш, я бросился за угол и оказался на другой улице.
«Неужели провал? Неужели провал? - вертелось у меня в голове, и страх все больше и больше заползал мне в душу.- Неужто я больше не увижу комиссара Левашова? Волошку? Неужели всему конец? Надо скорей на рынок. В мастерскую. Левашов, должно быть, там».
Пробираясь сквозь толпу к нашей сапожной мастерской, еще издали я заметил там гестаповцев. Они что-то искали, выбрасывая все на улицу. Кто-то в гражданском срывал нашу вывеску «Ян Яркий и сын». Левашова не было видно - может, его уже арестовали, а может, не поймали.
Не успел я подумать, что мне делать, как вдруг раздался резкий свисток и я вместе со многими людьми совсем неожиданно оказался в окружении полицейских и жандармов. Кольцо с каждой минутой все суживалось и суживалось; десяток крытых машин куда-то быстро отвозили попавших в западню людей. Я бросился бежать, но это только помогло мне скорей попасть в тесно набитый людьми кузов.
Везли нас недолго и недалеко - на Львовскую улицу, 24. В большом просторном дворе, обнесенном высоким зеленым забором и колючей проволокой, размещался пересыльный пункт но отправке в Германию. Три многоэтажных дома были заполнены молодежью, особенно девушками. Они кричали, плакали, просились домой, но ничем не могли себе помочь.
- Берлин слезам не верит,- высокомерно выкрикивал полицейский офицер.- Поплачете и перестанете. Германия - это рай, миленькие! Еще благодарить будете!
Девушки и слышать не хотели ни о каком рае, они и тут уже распознали, что такое «новый порядок».
- Домой, только домой! - кричали они.
Когда на пересыльном пункте становилось очень шумно, полицейский офицер выводил из казармы духовой оркестр и приказывал музыкантам что есть мочи играть «польку» или «казачка». Но музыкой скрыть человеческие слезы нельзя - киевляне все знали и десятой дорогой обходили это страшное место,,.
Привезенных из Сенного рынка выстроили в длинную колонну и начали сортировать по домам-казармам. Каждый, чья подходила очередь, должен был назвать свою фамилию и домашний адрес. Его записывали в журнал, прицепляли к груди полотняный синий номер со знаком «Ost» и загоняли в вонючий длинный коридор того или иного корпуса. Фамилию здесь записывали в первый и последний раз - больше она, как таковая, для гитлеровцев не существовала. Был номер, словно у собаки, и его называли, на него нужно было отзываться…
Подходила моя очередь, я напряженно думал о том, как мне назвать себя. Ярский - нельзя, так как неизвестно, что с Левашовым. Придумать себе какую-нибудь другую фамилию - тоже рискованно: могут проверить. И я решил быть тем, кем являюсь: Вишняком. В Городнице ведь никто не знает, что я подпольщик, пускай проверяют сколько им влезет.
- Фамилия? - крикнул полицейский офицер, когда я подошел к столу.
- Вишняк Петро Степанович,- быстро ответил я.
- Как ты сказал?! - почему-то удивленно спросил офицер. Он быстро поднялся из-за стола и сквозь толстые очки впился в меня бесцветными глазами.
- Вишняк Петро Степанович,- повторил я,- из Городницы я… сирота… хлеб хожу прошу…
Офицер, заглянув в записную книжечку, внезапно, к моему большому удивлению, ласково спросил:
- Так ты Петя?..
Я кивнул головой и заметил, как вдруг у офицера почему-то задрожала верхняя губа.
- По-пойдем со мной,- сказал он и повел меня в казарму. Пройдя длинный коридор, мы попали в большой светлый
кабинет, обставленный дорогой мебелью. Офицер сразу же бросился к столу. Снял трубку телефона, набрал номер и весьма слащаво проговорил:
- Герр штурмбанфюрер СС Крейзель? Гутен таг! Это я… Хринько. Я… я нашел вашего Петю!
Что он дальше говорил, я не слышал, потому что стоял ни жив ни мертв: штурмбанфюрер СС Крейзель, начальник самого страшного отдела гестапо 4-Н!.. Это за ним я охотился с миной и подорвал его автомобиль!
