Невдалеке, среди ржи, стояла одинокая березка. Я бросился к ней и быстро, словно кошка, взобрался на самую верхушку.
-Что там, Петя? Что там? — встревоженно спрашивала Валя.
-Село горит. Я ведь говорил — каратели поехали.
-И люди горят?!
-Не знаю. Не видно. Должно быть...
-Ой, Петя, мне страшно...— сквозь слезы проговорила Валя.— Слезай скорее, слезай!
Держась руками за верхушку, я хорошенько раскачался, потом свесил ноги и, изгибая березку, начал не спеша спускаться.
-Осторожно, сломится! — закричала Валя.
Ничего не сломится, не впервой,—успокоил я ее, приземляясь,— в лесу вырос, знаю... Молодая березка гибкая, как хорошее кнутовище!
-Что же нам теперь делать, Петя?
-Как — что? — ответил я, стараясь казаться взрослым.— Что приказано: разведку...
-Я не о том... Село горит, где ночевать будем?
-Где угодно, хотя бы и здесь. Разведчик,— повторил я слова Левашова,— не комнатное растение, не тепличное. Он должен всюду приспосабливаться...
А там вдали, за рожью, все еще пылало красное, словно кровь, зарево — горели хаты. Их строили, должно быть, десятки лет, а огонь пожирает за какой-нибудь час! Может, и люди там горят... На душе было так горько и больно. Чтобы меньше видеть человеческое горе, мы уселись под березкой во ржи и, закрыв лицо руками, долго-долго молчали.
Хотя и страшно было, но мне очень хотелось пойти в село — хоть бы камень запустить в голову какому-нибудь фашисту!.. Сдерживал лишь приказ комиссара: не встревать ни в какие истории, выполнять только главное — разведку.
«Видеть, видеть,— говорил Левашов,— только видеть...»
А это самое страшное — видеть и ничего не делать. Даже плакать нельзя — это не к лицу разведчику. Второй раз могут не послать. Плакса, скажут... Валя вон тихонько всхлипывает— ей можно: она девчонка. Эх, оружие бы мне! Пулемет бы — «максим»! Засел бы на краю села и всех карателей переколошматил. Тогда бы знали, гады!..
Когда пожар кончился, Валя пододвинулась ко мне и, вздохнув, тихо проговорила:
-Ложись, Петя, спать, а я буду дежурить.
-Нет, сначала ты отдыхай, потом я.
-Я совсем не буду.
-И я не буду.
-Мне нельзя: платье белое — в зелени вымажется. Я и так уже испачкалась.
«Ох уж эти девчонки! — сердито подумал я,— Ей бы перину, подушечку».
За день я очень устал, мне хотелось спать. Но из-за нее я не мог — неудобно как-то.
-Пойдем в село,— предложила Валя.
-Куда? Там ведь уже пепел.
-В другое село...
Кто знает, сколько километров до другого. До утра можно идти. И, кроме того, комиссар строго запретил ходить ночью — можно напороться на засаду или какой-нибудь пост.
Убьют или арестуют — будет тогда разведка... Ложись-ка вот на котомку, а картуз — под голову.
Сон есть сон — от него нельзя отказываться, тем более что впереди тяжелый день: кто знает, сколько завтра придется нам пройти... И Волошка, вздохнув, стала укладываться на моей котомке.
Глядя, как она пытается свернуться калачиком, как мучается, не помещаясь на маленькой неудобной «постели», мне захотелось снять с себя рубашку, чтобы подстелить. Но я удержался — постыдился сидеть перед девушкой в майке, и лишь буркнул:
— Хочешь, клади голову мне на колени — удобнее будет! Валя немного поколебалась и, глянув мне в лицо, недоверчиво спросила:
—Правда?
— Правда, а чего ж...
—Я, Петя, недолго — часок вздремну, а потом ты. Согласен?
—Хорошо.
Подтянув поближе котомку с картузом, Валя легла на правый бок и несмело, как-то робко положила мне на колени свою голову.
«Все-таки девчонки это не ребята,— подумал я,— потому их в армию не берут,— неженки...»
Я начал что-то рассказывать, но Валя, закрыв глаза, быстро заснула.
—Устала очень,— вздохнул я и смолк.
Через некоторое время слева на темном горизонте опять вспыхнуло зарево. Я вздрогнул и чуть не разбудил Волошку. Вокруг все светлело и светлело.
«Опять жгут, проклятые...»—мелькнуло в голове. Но это был не пожар.
Над рожью выплыл большой красный шар луны. Медовый запах цветов, словно вино, опьянял.
«Спать пора, спать пора!» — наперебой кричали перепела.
Зевнув, я с укором посмотрел на Волошку — уже часа два прошло, а она все спит и спит. «Наверное, сон хороший видит, на щеке играет ямочка — усмехается...
И внезапно безудержная зависть овладела мной — захотелось зашевелиться, разбудить девушку. Однако не смог. Появилось нечто другое — сильнее сна и зависти... Я глубоко вздохнул и, чтобы не заснуть, начал считать на небе звезды.
Самые короткие ночи летом; однако, если не спишь, они кажутся длинными. С каждым часом голова моя становилась все тяжелее и тяжелее, словно наливалась свинцом. Но я знал: стоит мне пошевельнуться, и девушка, словно вспугнутая птичка, сразу же поднимется. Я не мог и не хотел ее будить. Мне почему-то нравилось, как она усмехается во сне. Я вдыхал запах ее золотистых волос, помытых с сухой ромашкой. Почему-то жаль было будить Волошку...