Луна, как неожиданно появилась, так неожиданно и исчезла. Небо посерело и покрылось легкими белыми облачками. Проснулись и запели птицы. На опушке леса подала свой голос кукушка. Закуковала и сразу смолкла, словно вспомнила, что рано встала. Отдежурив ночную смену, притихли соловьи...
Всходило солнце. Весь горизонт на востоке покраснел и, задрожав, запылал стотысячным костром. Взлетел в небесный простор неугомонный жаворонок. Он, казалось, повис на одном месте, словно на нитке, дробно трепыхая крылышками. Его утренняя песня, звонкая и веселая, разлилась по степи вместе с первым солнечным лучом и понеслась куда-то туда — далеко-далеко, к самому лесу. Закружились ласточки, собирая скопом что-то на дороге. Над цветами запорхали мотыльки и басом загудели важные тяжелые шмели. Закружились неутомимые пчелы. Легкая прозрачная дымка поплыла над рожью навстречу солнцу, постепенно тая, исчезая вдали. Резче запахли цветы, трава, колосья. Все вокруг пробуждалось от радостной улыбки чудесного летнего утра.
Проснулась и Валя. Испуганно глянув мне в глаза, она внезапно вскочила на ноги и вскрикнула:
-Ой, это уже утро?!
-Утро...— вздохнул я, осторожно распрямляя занемевшие ноги.
-Какая я свинья,— чуть не плача прошептала Валя,— какая я свинья!.. Почему ты не разбудил меня, Петя? Всю ночь пролежала на твоих ногах... Больно? Скажи, больно? — Она присела возле меня.— Почему молчишь, больно тебе?! Ну, почему ты молчишь?
-А зачем же шуметь?
-Как —зачем?! Я ведь виновата! Скажи, очень больно?
-Ты, Валя, какая-то чудная!..—Я от души рассмеялся.
-А почему ты надулся?
-Ничего я не надулся, это я так... просто...
-Просто, а сам едва не плачешь. Спать хочешь?
—Ничего не хочу,— ответил я.— Сейчас пойдем: пора в дорогу.
—Ой, минуточку! Я переплетусь.
Распустив косы, Волошка стала расчесывать их. И вдруг взгляд ее остановился на березке, с которой я смотрел на пожар. Бросившись к ней, Валя обхватила ее руками и тихо, под шепот ржи, начала читать новое стихотворение:
И в самом деле, они были словно сестры... обе в белом, обе стройные, обе юные, нежные, красивые. Обе белокорые, ветру непокорные. У березки ветви, а у Вали косы трепетали на ветру. Их обеих одинаково ласкали солнечные лучи, они обе улыбались рождению нового дня.
Я, словно зачарованный, смотрел на них, и мне в то мгновение запало в душу что-то незнакомое, удивительное, теплое, приятное, а что — и сам не знаю...
Почти двое суток мы ходили с Волошкой по селам, «меняя» иголки и соль. И потом нам не один раз приходилось встречать восход солнца, но такого очаровательного утра почему-то больше не было.
В Киев возвращались вечером. Были очень утомлены. У Вали даже опухли ноги. Однако мы не жаловались, не вздыхали: моральное удовлетворение было куда значительнее и сильнее. Мы собрали ценные сведения о враге, их немедленно по радио передадут на Большую землю!
повторяла Волошка, когда мы подходили к городу.
Левашова мы застали дома. Переступив порог, я стал по стойке «смирно» и по-военному доложил о выполнении задания. Комиссар подошел к нам, молча обнял.
У меня сладко забилось сердце. Казалось, что это не командир, а отец обнял.
СПЕЦИАЛЬНОЕ ЗАДАНИЕ
Мы с Левашовым завтракали, когда в комнату вошел полицейский Иван Клименко. Он был, как всегда, веселый и подтянутый. На лице играла легкая приветливая улыбка. Клименко — лейтенант Красной Армии, комсомолец, ему двадцать один год. При обороне Днепра он был ранен и захвачен гитлеровцами в плен. Однако, немного придя в себя, он сразу же убежал, убив киркой двух конвоиров. Перейти линию фронта не удалось, мешало ранение. И Клименко решил наведаться в Киев к родителям, чтоб подлечиться и набраться сил. Отец Ивана, старый рабочий, был связан с подпольным райкомом партии. Он искренне обрадовался появлению сына. и когда тот окреп, сразу же направил его на службу в полицию. Гитлеровцам и в голову не приходило, что курносым веселый полицейский, у которого живут здесь, в Киеве, старые отец и мать,— советский подпольщик.
Пользуясь своим положением адъютанта и личного шофера начальника полиции, лейтенант Клименко очень много помогал комиссару Левашову. Правда, заходил он к нам редко, только при исключительных и неотложных делах. Когда входил «наш полицейский», я уже знал — что-то случилось.
Как и всегда, Клименко задержался у нас ненадолго. Передал комиссару небольшой сверток, пожелал нам успехов и, тепло попрощавшись, ушел.