—Нет, нет, сиди,— задержал он меня.— Я не собираюсь тебя допрашивать. Ты напрасно так враждебно против меня настроен! Твоя история с дяденькой штурмбанфюрером СС Крейзелем не имеет никакого отношения к нам с тобой сегодня. Если говорить прямо, то я даже рад гибели Пауля. Ты ведь знаешь, какие у нас с ним были отношения — в штрафной батальон чуть было не послал меня. Я у него словно на ниточке ходил, ничего самостоятельно не мог делать. А теперь, видишь, начальником отдела стал! Конечно, это не Киев, но тоже неплохое место. Правда, иногда неспокойно бывает: партизаны беспокоят, но ничего, я с ними быстро расправлюсь! Уж кое-что известно о подпольщиках, на днях начнем аресты коммунистов подпольного райкома. Зная, Петер, о твоих связях с большевиками, я хочу тебя предостеречь. Ведь тебе известно, что мы делаем с так называемыми антифашистскими элементами. Ты парень молодой, тебе еще надо жить и жить! Признаюсь, не будь ты мне знакомым, я с тобой так не разговаривал бы... Что ни говори, друзья!.. Кто не ошибается в детстве! Только один бог, должно быть! Вполне естественно, что, живя и воспитываясь в такой стране, как Советский Союз, учась в большевистской школе, невозможно стать другим... «С кем поведешься, от того и наберешься!» — гласит русская поговорка.
На столе резко зазвонил телефон. Штурмшарфюрер СС
поднял трубку и по-немецки что-то приказал. Потом, закурив
сигару, опять продолжал:
—Я убежден, Петер, что ты ни в чем не виноват, с коммунистами ты связан несознательно. Нужны две-три фразы, и ты навсегда искупишь свою вину перед великим фюрером и фатерландом. Даю слово офицера, как только назовешь две-три подпольные явки, ты свободен!.. Какая чудная погода за окном, не правда ли? Две-три явки, Петер, и ты идешь куда хочешь!..
«Так вот он, гадюка, куда гнет,— с возмущением подумал я, — хочет, чтобы я стал предателем... Не выйдет! Ни одного слова правды не скажу».
Так договорились, Петер?
Я не знаю никаких явок. Не знаю никаких подпольщиков.
Не строй из себя вычитанного из книги героя, это тебе не к лицу... Ты ведь знаешь, что в гестапо люди неглупые, нам известно даже, чем кто дышит! По твоим следам, например, из Киева было послано несколько десятков тайных агентов. Нам почти все известно о тебе, но хотелось, чтобы ты сам во всем признался. Будь рассудительным, все равно ты у нас заговоришь. Упрямство здесь ни к чему, ты ведь знаешь, что Россия проиграла войну. Войска фюрера далеко уже зашли на восток. Москва в немецких руках, половина Советского правительства сдалась...
«Неправда! Красная Армия под Сталинградом перешла в контрнаступление!» — мысленно возразил я.
—Говори! — синея от злости, крикнул штурмшарфюрер СС— Почему молчишь? Где явки?
И он забегал по кабинету, словно хищный зверь в клетке.
—Ну, так ты будешь говорить? — еще громче заорал штурмшарфюрер СС. Глаза его горели. Вытянув шею, он, словно коршун, готовый броситься на свою жертву, всем туловищем подался вперед.— Отвечай!..
Я шмыгнул носом.
—Отвечай!..— не успокаивался гестаповец и, подскочив, ударом кулака сбил меня с ног.— Я развяжу тебе язык, большевистский щенок! — донеслось ко мне словно из-под земли.— Ты у меня...
Но в ушах так звенело, что я не слышал его крика. Я потерял сознание.
ЧЕЛОВЕК—НЕВИДИМКА
На следующий день меня вызвали опять.
—Я не понимаю, Петер,—заговорил штурмшарфюрер СС Магденбург подчеркнуто спокойно, тихо, как будто ласково,— почему ты такой нерассудительный. Германское командование может тебе хорошо заплатить. Ты теряешь много денег! Мог бы поехать в Италию, на Капри или во Францию, в Париж. Можешь выехать в Югославию... До самой старости тебе хватило бы денег на гулянья!.. Ты увидел бы много нового, интересного. Тебе не нужно будет работать, ты можешь даже и не учиться, как захочешь, карьера сама к тебе придет, за такие деньги можно что угодно купить!.. Я догадываюсь, о чем ты думаешь. «Совесть», «предательство» — эти слова вертятся у тебя в голове... Совесть, да будет тебе известно, это порок человеческого общества. «Я освобождаю человека,—учит фюрер,— от уничтожающей химеры, которая называется совестью. Совесть, как и образование, калечит человека». А относительно так называемого предательства, ты никого не предаешь, большевики тебе вовсе не нужны... Скоро мы их перестреляем, как собак. Ну скажи, разве это разумно?.. Тебе только четырнадцать лет, а ты уже на тот свет собираешься, и, главное, добровольно. Будь рассудительным, Петер, назови хотя бы одну явку подпольщиков.
Я молчал.
-Ну!..
-Не знаю никаких явок...
-Говори, пока не поздно!
-Я ничего не знаю... Никаких явок...— повторил я.
-Доннер веттер! — не выдержав, выругался штурмшарфюрер СС— Я развяжу тебе язык.— В руке у него появилась короткая ременная нагайка. Размахивая ею, он кричал: — Тут свинцовый наконечник, кожа лопнет, если ударю! Лучше отвечай, где явка! Отвечай!..
Озверелый гестаповец начал свирепо хлестать меня нагайкой. Я скорчился от острой боли. Заныла, затекла спина, словно к ней приложили раскаленное железо.
—Отвечай!..