Огонь сильнее мрака полностью

что внутри никого нет – если бы кэбмен вез пассажира, то ехал бы по крайней мере вдвое быстрей. Сонно покачивая головой, лошадь протащила кэб мимо дома

ладно хоть Нетти со своими рубашками поспевает пацану-то молоко надо как я худой растет мать корку с сахаром давала молока с утра кружку и пошел весь день бегать

мимо дома и, свернув за угол, исчезла из поля зрения.

Джон оторопело глядел на опустевшую набережную. Самокрутка в его пальцах погасла, догорев до середины.

За спиной тихо вздохнула во сне Джил.

В голове крутилась одна и та же глупая короткая мысль: «Вот, значит, теперь как. Вот, значит, как».

Он постоял с минуту, глядя на расплесканную в ночной реке луну, затем, стараясь не шуметь, оделся, натянул ботинки и вышел.

Ночной город кипел жизнью. Эта жизнь не так бросалась в глаза, как днем, но была гораздо более увлекательной.

Под фонарями прохаживались проститутки без шляпок; чуть поодаль, укрывшись в подворотнях, за ними приглядывали, как говорили в Дуббинге, их «кавалеры». Те девушки, что были подороже, не искали клиентов сами, а с видом, не чуждым некоторой профессиональной гордости, стояли на месте у гостиничных дверей. На дверях висели таблички: «Имеются кровати».

Из подвалов таверн доносился приглушенный лай и выкрики – там травили крыс терьерами. Джон знал, что бродяги, ловившие крыс для таких зрелищ, неплохо зарабатывают. Неудивительно, поскольку мало кто отваживался связываться с матерыми, свирепыми городскими пасюками, а спрос был велик – за один бой тренированная собака успевала задавить несколько сотен штук.

Но шум от крысиной травли не мог сравниться с гвалтом, доносившимся от верхних этажей больших магазинов. Там были устроены театры. Разгоряченные дешевым виски и джином, в который для забористости подливали скипидар, зрители орали, наваливаясь на решетку, заслонявшую маленькую круглую сцену. На сцене пели, танцевали и разыгрывали похабные пьески артисты – не слишком-то искусные, но горластые и, главное, умевшие наладить контакт с публикой. Насмешку они встречали насмешкой, брань – еще пущей бранью, а если в них запускали старым башмаком, могли поймать его на лету и отправить точно по обратному адресу.

Да, представления здесь не отличались изысканностью, как в Ковентской опере, но разве в Ковенте вам разрешат во время увертюры курить трубку или жевать бутерброд с ломтем свинины? Комфорт имеет свою цену, добрые люди. И большинство добрых людей неизменно предпочитали народные формы искусства.

Была еще и другая, тихая ночная жизнь. По отлогим, илистым берегам Линни, там, куда не дотягивались городские набережные, бродили «грязные жаворонки». В липкой тине, обнажавшейся при отливе, можно было найти медные трубки, осколки угля, гвозди, а то и настоящее сокровище – монетку. Сгорбленные нищие прочесывали грязь, складывая мусор в дырявые шляпы, чтобы с наступлением утра продать найденное старьевщику и купить миску картофельной похлебки. Самыми козырными считались те места, куда сливала отходы фабрика Майерса: в разноцветной, едко пахнувшей струе можно было погреть ноги, заледеневшие от многочасового хождения по илу.

Наверху, в полусотне ре над копающимися в грязи бедняками, вершили свою нелегкую работу мальчишки-трубочисты. Фабричные печи гасили только на ночь, у ребят было всего несколько часов, чтобы забраться в узкие жерла труб и соскоблить жирный слой нагара.

И, конечно, тут и там можно было наткнуться на телеги могильщиков, подбиравших по улицам трупы бездомных, пьяниц и собак. Эти также работали в тишине, подобно трубочистам и «грязным жаворонкам». Ни к чему окликать покойников – а ну как кто отзовется?

Джон брел по улицам, засунув руки в карманы и высоко подняв воротник плаща. Поначалу он избегал подходить к тавернам, сторонился театрального шума. Выбрав одинокую шлюху под одиноким фонарем, он затаился неподалеку и добрые четверть часа подслушивал ее мысли. Узнал, что ее зовут Трейли, что она больна стыдной болезнью и боится заразить своего парня, потому что парень в таком случае ее бросит. Потом уловил еще чьи-то мысли: о скачках, тупицах в парламенте и начавшемся третьего дня странном зуде в паху. Тут же явился из ближнего переулка тот, кто все это думал, – сутенер незадачливой Трейли (и по совместительству как раз ее парень).