Огонь сильнее мрака полностью

Репейник поспешил ретироваться и, повернув за угол, наткнулся на веселую подвыпившую кучку студентов, которые искали кабак, где еще не успели задолжать. В их головах царила мешанина из недоученных лекций, бульварных газет, университетских сплетен, вечного флирта с сокурсницами и надежд на скорое избавление от учебы. Джон какое-то время крался за ними, расплетая мысленные потоки, стараясь различить, кто о чем думает, и заранее морщась в ожидании мигрени, когда его окатывало хмельными волнами эмоций. Здесь было все: эйфория, бравада, легкая грусть по дому, сожаление о форинах, потраченных на собачьих боях, юношеская безудержная похоть, внезапно вспыхнувшая симпатия к собутыльникам и столь же внезапное непреодолимое желание спереть на спор дубинку у городского констебля.

Но, как ни странно, боль не приходила. Зато все легче было слушать мысленный, вразнобой звучащий хор, потому что скоро Джон приноровился выделять отдельные голоса и даже воспринимать их одновременно, ничего не пропуская.

Когда студенты наконец отыскали подходящую таверну и всей гурьбой туда завалились, Джон хотел идти следом, но вдруг услышал музыку – где-то позади, за спиной. Музыка была ослаблена расстоянием и парой-тройкой оконных стекол; играли на дешевой, хрипящей от сырости скрипке и престарелом астматическом пианино. Потом кто-то запел. Слов не было слышно, но по осиплому тембру и исступленным интонациям становилось ясно, что поют про нечто очень близкое простому люду. Простой люд не заставил себя ждать. Десятка два луженых, жизнерадостных глоток дружно подхватили куплет, кто-то засвистал, раздался приглушенный визг и грохот.

Джон обернулся. На втором этаже дома напротив горели окна. Там был устроен театр.

– Почему бы и нет, – пробормотал Репейник, задумчиво глядя вверх.

Толпа народа. Большая толпа пьяного, веселящегося народа. Дикая, раздухарившаяся, неуправляемая куча перепивших гуляк обоего пола, остервеневших от спиртного, музыки и собственной лихости. Кое-что он слышал даже отсюда.

налетай у кого кружка гоп гоп хайти-айти у девочки мэри барашек был белый не тронь дурак а ну иди ко мне красавчик веселей веселей пиво кончилось снимай-ка рубашку пей гуляй а в рыло хошь тидли-дидли станцуй эгегей

Джон перешел улицу, толкнул дверь и стал подниматься по лестнице. Стены, должно быть, приглушали звучание чужих мыслей, потому что внутри все стало гораздо явственней и громче. Но боли не было. До сих пор. Боли не было!

выпей братишка давай сюда падай место есть а ну на плечи расступись спляшу таути-аути эйли-аути татуировка высший класс я припев знаю грянем медведь на ухо наступил вот это задница вэлли-хэлли тут за углом паб есть я вообще-то парень добрый пусти на коленки мой милый за морем далеким эх струна порвалась

Лестница привела его ко входу в театр. Если бы существовал конкурс, в котором двери со всех концов Энландрии могли померяться прочностью и неприступностью, ворота в тюрьму Маршалтон заняли бы второе место. Первый приз взяла бы дверь, перед которой сейчас очутился Джон. Созданная, чтобы защитить владельцев и публику от полицейских облав, она была сложена из дубовых досок толщиной с бедро, а грубые кованые петли уходили в стену так глубоко, что их можно было вырвать разве что тысячесильным локомотивом – если таковой удастся протащить на лестницу.

Но сейчас грозная дверь была не заперта. Об этом явно свидетельствовала щель, из которой на темную лестничную площадку мирно струилась полоска газового света. Веселье кипело, и внутри были рады любой вновь прибывшей персоне.

Джон еще немного постоял в темноте, изо всех сил стискивая зубы.

где наша не пропадала Конни отвяжись чтоб тя боги трахнули а хороша певичка лучше моей старухи вот это я набрался развязывай завязывай покажи что умеешь танец все быстрей хойти-тойти ликети-сникети джин не разбавляй дай поцелую я ж на корабле служил а тут такое ты лучше всех блевать охота гоп гоп я бы еще выпил

А затем он вошел.