— Будто мир только и делает, что вкруг тебя хороводы водит! — взорвалась возмущеньем ящерка, но облику человечьему не изменила, лишь взметнулись медные волосы, рассыпая искры на морском ветру. — Все б другим пенять, а дальше собственного носа не видишь! Это ж надо таким слепцом быть, чтоб в самом себе вторую душу не разглядеть, драконью суть не учуять? От тебя гарью пожара потаенного за версту разит!
Обжег кожу бабкин оберег. Стиснул зубы Возгар, снося оскорбление, да сильнее натянул тетиву. Горели, не мигая, уставясь на него янтарные глаза, прожигали насквозь, само сердце обращая в угли. В том огне сгорал Крезов наказ и надежда на землю и злато, плавились, растворяясь, мечты о подвиге, славы предков достойном. Оставалась лишь рыжая хапунья, драконья девка, резкая, жаркая и речами, и делом. Сильно, дюже сильно хотелось наемнику наказать бесстыжую за обидные слова, но еще сильней была нужда заткнуть дерзкий алый рот поцелуем. Расправляло внутри крылья чувство неведомое, до того могучее и великое, что не вместить в теле, не удержать внутри.
Раскалились ладони, держащие лук, вспыхнула заговоренная стрела ярким пламенем — удивленно выронил ее Возгар на черный песок и услышал тихий смех — Яра улыбнулась:
— Закипела в тебе кровь предков и наружу рвется, скоро, глядишь, и лучину щелчком пальцев поджигать начнешь. На ярмарках от таких фокусов отбоя не будет.
Воин отбросил лук и прищурился. Сквозь янтарную чешую полыхали два сердца, отбивая общий на двоих ритм.
— Кто отец его? — спросил вновь, понимая, что лишь одно в целом свете для него сейчас имеет смысл. Яра шагнула навстречу:
— Ты.
Мир рухнул на плечи Возгара, Фьорд вышел из берегов, солнце описало круг по небу, и зарница перечеркнула ночь. Тяжестью налилось сердце, чтобы взвиться под горло и перехватить дыхание, а потом в один миг разлететься осколками, наполняя кровь яростью первозданной жизни, искрящимся счастьем, все еще не верящим до конца:
— Как?!
— Для первого раза жаловаться грех. Но второй такой я бы точно не захотела. Как вспомню, так смех берет, а уж зим двадцать с тех пор миновало.
— Брешешь… — без уверенности выдохнул воин, чувствуя слабость такую, что хоть сейчас в песок коленями вались, и вместе с тем силу, требующую взять с рыжей ответ, чтоб опосля стиснуть ее в объятиях и боле никуда от себя не пускать.
— Ящеры в мир нарождаются лишь, когда нужда в них есть. А коль никто того не ждет, мольбы не возносит и желаний подспудных не таит, драконы пасти не сунут, крылом не махнут и хвоста не покажут. Кому охота незваным на пороге стоять, да при том во всех бедах виновным быть? Вот и дитя потому не спешит, что ни мамке, ни батьке, никому до него тяги нет.
— И сколько так ты можешь? — Возгар не скрывал удивления.
— Да покуда стрела твоя меня не пронзит, иль другой охотник, порешительнее, голову с плеч не снимет, — невесело усмехнулась Яра.
— Не позволю! — рявкнул воин, чуя, что заполонил его внутренний огонь, и нет больше мочи ему противостоять. — Покуда жив я, живота не жалея и себя не помня, защищать вас, буду!
И не сдерживаясь боле, откинул лук, погасил стрелу во влажном песке и распахнул объятия. Яра кивнула кратко, соглашаясь на горе и радости, и шагнула в протянутые к ней руки. Под янтарной кожей бились два огненных сердца, и вторило им третье в могучей богатырской груди.
В черном гроте взвивались искры. То не огонь разгорался в ночи, и не звезды с небесного Фьорда заглядывали в чертог — любились двое, как впервые познавшие себя, открывая заново потаенную глубину.
— Знать, правдив тот сон, где девка босоногая меня-мальца, сперва о камни прибрежные чуть не убила, а после зябкого своим телом согревала? — приговаривал Возгар, целуя бедра покатые, горячие на ощупь, что угли из костра.
— Тебя к берегу вынесло полумертвого, жаль стало — вдруг русалки такого красавца заберут, — Яра посмеивалась, сбиваясь на стоны, пропуская сквозь пальцы пряди темных волос, направляя ласками, отдаваясь нежности.
— Жалостливая, значит. Оттого и Туровых вэрингов из шторма вытащила?
— Оттого. Глупая я, видать. Не смогла в стороне остаться, хоть Дракост и наставлял — не казаться людям в драконьем обличии. Но не сдержать на земле натуру, что рождена над миром парить… Вот так хорошо, да… — выгнулась навстречу, щуря янтарные глаза, выпуская в песок длинные ногти.
— Ты гляди там, не обратись ненароком, я еще не настолько обвык, чтоб с ящеркой любиться начать, — остерег Возгар, целуя кожу, покрывшуюся узором золотой чешуи.
— Знал бы ты, каково это впервые собой быть, — прошептала Яра, возвращаясь в девичье обличие. — Похлеще медовухи пьянит.
— Шустрая больно, — усмехнулся Возгар, нависая на локтях и любуясь сверху. — Ты вон сколько лет в небесах паришь, а я лишь поутру узнал, что и сам от драконов род веду. Может, однажды с собой в полет возьмешь?
Стоном согласия ответила ящерка, то ли на слова, то ли на вошедшую в женское естество удаль богатырскую.
— И мне б того хотелось, да только лишь в древних сказках у двоедушных крылья растут.
