— Признаю, победил. Но сладка ль тебе та победа, коль разделить ее не с кем? Нет от навьего яда спасения. Помрет твоя суженная и приплод. Кончилось время драконье — наше пришло. Знать, не зря я жизнь отдал. — Дир заскрипел, как трущиеся друг о друга стволы, хрустнул, точно пронзенная морозом ломкая ветвь и на глазах начал деревенеть, оборачиваясь из людского облика кривой корягой. Возгар отпихнул выродка с омерзением и обернулся к Яре. Та улыбалась. Стояла в девичьем обличии на самом краю скалы, с головы до ног в навьей крови перепачканная, и смотрела на него с безграничной любовной грустью, будто наглядеться не могла напоследок.
Воин успел вскочить, броситься к возлюбленной, но она уже спала с лица, побледнела мертвенно, качнулась и рухнула вниз.
Ветер хлестнул в лицо, облепил рубахой тело, засвистел в ушах. Кинулся Возгар следом за Ярой к краю обрыва, да только и успел увидеть, как сомкнулся Фьорд, принимая в свои глубины последнюю из рода крылатых ящеров. Не раздумывая, прыгнул воин следом за той, без которой жизнь ему была уже не мила.
Крик ли, стон ли сорвался с губ, сведенных отчаянным зовом, только ворвался в грудь воздух встречный, наполняя огнем, лишая дыханья. Заслезились глаза и в тумане взгляда привиделось Возгару будто за спиной его распахнулись черные крылья, и не руки уже, а лапы когтистые вперед выпростаны — точно сокол на добычу пикирует. А в глади морской штормовой молнией мелькнула отливающая темным огнем чешуя. Но не было дела наемнику до волшебных чудес — в глубинах морских тонула, уходила на дно та, чей огонь уже едва теплился под янтарной кожей.
Ледяные воды сомкнулись, принимая в себя нырнувшего со скалы, ободами тугими сдавили грудь, тяжестью ста пудовую придавили. Зоркий глаз лучника видел и в сером сумраке — путеводной звездой вела его в глубину угасающая искра Яры. Не счесть мощных гребков — рук ли, лап ли, крыл? Вот она — на дне меж камней, ни жива, ни мертва, едва тлеющий уголек. Подхватил Возгар суженую, прижал к груди и рванул что есть мочи наверх, туда, где солнце уже уступило мир ночной тьме.
Безвольно Яра повисла на богатырских руках. Побледнели дерзкие губы, спал яркий румянец с ланит, мертвенные тени отбрасывали на лицо ресницы, скрывшие янтарное золото глаз.
— Не вздумай! — рыкнул Возгар, гневом гася, рвущее горло рыдание. — Не смей вновь без спросу меня покидать! Не пущу!
Воин вынес на берег дорогую сердцу ношу, припал головой к груди, слушая стук сердца. Едва отозвался угасающий Ярин огонь, и, вторя ему отсветом, полыхнул огонек поменьше. Живы! Надежда мгновеньем радости опалила душу. Пока живы… Близость потери расколола сердце, низвергая в бездонное горе.
— Ну же, останься со мной… — приговаривал Возгар, наспех связывая свое и девичье запястье узами судьбы, теми, что уж целую вечность назад разорвала Яра в покоях на постоялом дворе.
Влажная мордочка ткнулась в богатырскую ладонь. Мокроус, недоуменно фыркая, потерся носом сперва о мужскую руку, а после о бледную щеку неподвижной девицы, лизнул, будто проверяя сойдет ли ему шалость с лап.
— К Дракосту плыви! — цыкнул на выдру воин, отпихивая зверька в сторону Фьорда. — На помощь зови!
Мокроус тут же скрылся в темных волнах — то ли недовольный тем, что его прогнали, то ли почуяв, как истончается чужая жизнь, утекает по капле в черный прибрежный песок. Но знал Возгар — не успеет старик драконоборец спасти последнюю из крылатых ящеров.
— Усинь, друг мой верный! — позвал, не ведая, криком ли, шепотом ли слова сорвались с уст. Может и вовсе лишь мыслей к коню обратился. Казалось воину — весь мир молчит, провожая в последний путь умирающую ящерку.
Не успел наемник глазом моргнуть, как зашуршал под копытами песок, и черный скакун с рыжим подпалом встал рядом, готовый исполнить любой приказ.
Легче перышка показалась Яра богатырю, когда пред собой на коня ее положил.
— Н-но, родимый! На тебя уповаю, уж ни зги не видно, но знаю — найдешь верный путь! — Возгар вжал босые пятки в гладкие бока, склонился к холке, любимую придерживая, и помчались они сквозь ночь: отравленная навью янтарная драконица, двоедушный потомок древних богатырей и скачущий по кромке мира меж явным и скрытым, конь, верой и правдой служащий своему человеку.
Сколько так скакали они наемник не ведал, лишь слушал все замедляющийся стук любимых сердец, да потуже стягивал путы судьбы на запястьях. Луна вышла из-за горных пиков и яблоком золотым покатилась по небу, освещая долы и склоны, хилые деревца и поросшие мхами камни, отливая в серебряном свете и черную гриву коня, и волосы всадника, выбеливая и без того, точно снегом припорошенную кожу в обрамлении рудно-медных прядей.
— Тпру! — резкий окрик раздался с востока, когда первые зарницы рассвета уже разбавили алым серость вершин. — Так мчать и за живыми душа не поспеет! — ярл Тур на гнедой кобыле поравнялся, подхватывая Усиня под узцы. Возгар чудом держался в седле, глядел на воеводу и не видел.
