Ночь плыла над Вельрикой, омывая Бережной стад, где в избе на отшибе свернулся калачиком на печи Есень, а с двух сторон окружили его заботой и теплом одноглазая Брита и Зимич. Привольно раскинулся под ними на широкой лавке Берген, обнимая одной рукой улыбающуюся грезам знахарку Видану, положившую голову богатырю на плечо.
Петлял меж чащоб и долин Великий троп, все пути сводя воедино в Бабийхолме. Там под крышей постоялого двора «Драконье брюшко» разметала косы на большой подушке красавица Рёна, и пальцы ее во сне все искали, да не могли найти рядом дорогого сердцу ярла.
Спали скрытые от людских глаз полукровки и злыдни, вторил им и честной люд по всем дворам. Даже вэринги, стоящие на посту вдоль хором правителя, нет-нет да смыкали тяжелые, будто сонной травой омытые веки. Лишь один Великий Крез мучился, беспокойно ворочался на пуховой перине, да то и дело вскакивал, подбегая к окну — ждал вестей по вороньей почте.
И в этой тихой ночи Вельрику мягким туманом укутали облака, позволяя дреме властвовать безмятежно, награждая уставших и страждущих реками грез, текущими средь кисельных берегов хотеек и мечт. Но средь обрывочных снов и ярких образов, под покровом пережитого и на границе несбыточного нет-нет, да и мелькал общий на всех сон. Лишь лучник Возгар видел его полностью…
Снилось богатырю будто он дракон — крылья его широки и сильны, и парит он над облаками, редкими взмахами направляя себя в свете Луны. А под ним стелется бескрайняя и прекрасная Великая Рика — земля фьордов и скал, зеленых долин и обширных лесов, быстрых рек и бездонных озер, заливных лугов и бескрайних полей. Вот качаются у причалов челны рыбацкого люда, вот дымит кузнечный двор, а вот яркие купола купеческих теремов. Все это его мир, его вотчина, его земля. Лишь на самой вершине Бабийхолма, в расписных палатах притаился враг, тот, что обманом честное имя драконье опорочить решил, невинное дитя из материнской утробы вырезать задумал, да в страшных злодеяньях использовать захотел. Нет пощады лютому зверю в человечьем обличии, ненавистью пылает сердце ящера, хоть и полнится оно любви всеобъемлющей к миру вокруг. Отражаются звезды в острых, как лезвие когтях, разгорается внутри огонь праведной злобы. Все ближе башни Крезова терема, вот уж виден и он — хилый, щуплый, от испуга мертвенно бледный в одном из окон.
Раздувает ноздри черный дым, и клыкастая пасть раскрывается, извергая не упреки и брань, а утробный жар. Сотню лет эти земли не знали крылатых ящеров. С битвы Пепла и Злата не видывал люд небесного пламени, позабыл давно страх и ужас летящих в ночи разящих молний. На просвет солнца янтарный дракон отливает золотом, но в подлунном свечении место есть лишь бледности серебра. Белой точкой в черном зрачке надвигается, множится, разрастается пламя — беспощадное, неумолимое, расплавляющее слюду и камни, оставляющее за собой вихри пепла и угли пожарищ.
Крез — трусливый мальчишка, посмевший зарваться на ящеров, возомнивший себя равным творцам миров, истуканом безмозглым стоит у окна и не может двинуться — до того обуял его ужаса паралич. И последнее, что отражает остекленевший взгляд — абрис драконицы, извергающей пламя, в котором сгорает дотла терем правителя Вельрики, возведенный на вершине холма на костях крылатых ящеров и обманутых людей.
Тревожным набатом взрываются колокола, поднимается костер до небес и снует испуганный люд, сонный, всполошенный, неразумеющий. Воздевает очи к ночному небу, где кружит воплощением мести янтарная ящерка и два ее сердца горят ярче звезд. Суетятся дворовые и хоромные слуги, хватаются вэринги за луки и копья — поздно! Все меньше взлетающий в поднебесную высь силуэт, тает, гаснет в темноте, а затем окружают столицу низкие облака и проливается спасительный, гасящий пожарище дождь.
Возгар почувствовал жар и открыл глаза. Раннее утро освещало дрейфующий челн. В первых лучах, отражаясь на гребнях волн золотыми бликами, на корму опустилась Яра. Черной каймой на янтарных крыльях осела сажа, пепел посеребрил медь волос, запах пожарищ и смерти забрался в ноздри, и увиденный сон воина обернулся явью.
— Бедовая моя, неудержимая! — кинулся к ней первым, закрывая от вэрингов, от кормчего, от всего мира.
Но лишь покачал головой пробудившийся ото сна ярл Тур, да с горечью молвил:
— Раньше сказкой страшной подобных тебе почитали, детей неразумных запугивали, да неудачи на драконий сглаз списывали. Теперь же стар и млад, беден и богат, за головой ящерки охоту начнет и не будет тебе покоя, ни на земле, ни на небе. Что же ты натворила, Яра?! Разве ж стоил тщедушный карлик гнева твоего праведного?
