Этот нежный ветерок вызывало дыхание Григория Павловича. Он был на повозке совсем рядом и тоже гонял шарики ртути по собственному телу. Шурочка не имела возможности на него смотреть, но чувствовала дыхание на запястье и ощущала терпкий запах его раскаленного тела.
В Екатеринодаре Григорий Павлович потерял большие деньги из-за того, что местные жители узнали о премьере уже после того, как труппа уехала. Но он крепко усвоил первый урок на антрепренерском пути. Теперь в каждом новом городе за несколько дней до спектакля проводил отдельную рекламную кампанию. Афишам он не доверял из-за слухов о фиаско Федора Шаляпина в Тюмени – все объявления о концерте маэстро съели козы, и тот в итоге пел для пустого зала. Григорий Павлович все равно не смог совсем отказаться от афиш – из суеверной предосторожности, – но ими одними никогда не ограничивался.
Со времени екатеринодарской премьеры прошло два месяца. Экспериментальная труппа Григория Павловича Рахманова успела побывать еще в четырех городах Российской империи – Нижнем Новгороде, Владимире, Тифлисе и Гельсингфорсе. В каждом из них антрепренер давал объявление в местную газету. Еще был весьма словоохотлив на тему своей работы со всеми официантами, извозчиками и торговцами, а после оставлял щедрые чаевые. Но для родины российского театра – Ярославля – он придумал настоящее произведение рекламного искусства. Услышать рукоплескание полного зала на тысячу зрителей со знаменитой Волковской сцены – важная вершина в карьере любого театрального деятеля. Он был готов на все, лишь бы ее взять.
Григорий Павлович нанял повозку и велел Аристарху вместе с Тамарой Аркадьевной оклеить ее афишами. Он уже не впервые давал им совместные задания. Сперва артистка Подкорытова злилась на антрепренера: мог бы сказать в лицо, что ему докучает ее внимание, а не сводить с этим побитым зверем. Но постепенно привыкла – Аристарх многое умел, всегда оберегал ее от тяжелой работы и неизменно обращался как с настоящей княгиней.
Чтобы приклеить афиши к повозке, Тамара Аркадьевна сварила вонючий клей из рыбной чешуи, костей и пузырей, которые Аристарх по ее указанию раздобыл на местном рынке. Зелье готовила прямо на заднем дворе гостиницы. Шурочка почуяла зловоние, высунулась в окно и заметила, как Тамара Аркадьевна что-то шепчет над чаном. Сперва ей даже стало страшно – слишком уж та походила на ведьму, произносящую заклинания. Но тут ветер подул в сторону номеров, и Шурочка разобрала слова: «Говорила ему, покупай самую старую рыбу, а раз молодую накупил, то сам тут и стой разваривай ее целый день, я-то нанималась, что ли».
На закате клей был готов. Перед тем как намазывать и подавать Аристарху афиши, Тамара Аркадьевна подоткнула юбку выше колен. Она знала, что ноги у нее еще стройные и красивые, как у двадцатилетней девушки. Но Аристарх отреагировал совсем не так, как она ожидала. Стал угрюм и даже немного груб. Избегал смотреть прямо, бросал косые взгляды. Потом и вовсе заявил: нечего ей пачкать одежду, он справится сам. Тамара Аркадьевна возразила, что без помощницы он будет копаться до ночи. Так и случилось, но он оказался непреклонен.
Теперь Шурочка, Калерия, Матюша и сам Григорий Павлович, похожие в обтягивающих трико на инопланетных рыб, катались по главным улицам Ярославля. Каждый из них снова и снова повторял одно и то же движение, а все вчетвером они походили на мудреный механизм, состоящий из красивых и молодых человеческих тел. С повозки, которую Аристарх так долго оклеивал афишами, Ярославль пах застоявшейся водой.
После разговора с Григорием Павловичем в Екатеринодаре о чеховской ремарке «продолжительный поцелуй» Шурочка всегда была настороже. Антрепренер стал периодически оказывать ей знаки внимания. Или это только казалось? Она никогда не могла разобрать, остаются ли они в рамках обычного общения или выходят за них. Например, сейчас он дышал ей на запястье специально или просто так получалось? Возможно, она придавала всему слишком большое значение.
Так или иначе, каждый вечер перед сном после продолжительной войны с самой собой она сдавалась и воображала себя дерзкой актрисой, которая запросто целуется на сцене с партнером. Но о том, чтобы воплотить фантазии в реальность, не могло быть и речи. Иначе она подтвердила бы пророчество отца, что все артистки – распутные женщины.
Доставить такое удовольствие родителю, который выгнал ее из дома, потому что не верил в нее? Ни за что! Пусть он даже никогда не узнает, что оказался прав. Чтобы ненавидеть себя до конца дней, Шурочке будет достаточно того, что она сама в курсе. Ведь если ошиблась насчет умения сдерживать чувственность, значит, она вообще себя не знает. Может, тогда и вся ее вера в себя, в свою артистическую сущность и жизненную миссию, ради которых она пожертвовала семьей, Петербургом, дворянскими привилегиями, тоже всего лишь недоразумение? Эта вера – единственное, за что она еще держится, чтобы хоть как-то ориентироваться в мире. Разрушь ее – и Шурочка потеряет все.
