– Настоящая трагедия вовсе не в этом, а в отравлении свинцовыми белилами на заводах Проськи. Две недели ребята там поработают – и уже первые признаки. Живот болит, голова болит. С женщинами не могут, извиняйте. Да вообще работа скотская, вонючая. Чтобы получить белила, надо свинец обкладывать навозом или гниющей кожей животных. Фу. – Матюша скривился. – Истинный покровитель должен прислуживать сам тому, кому он покровительствует. Будь я на месте Проськи, я бы нормированный рабочий день сделал, технику безопасности, обеды.
Матюша вытащил из кармана яблоко, обтер об рукав, хотел укусить, но передумал и отдал Шурочке. Спор о заводах ей был не особенно интересен, и она блуждала в собственных мыслях. Яблоко взяла машинально, укусила, стала жевать.
Что, если Григорию Павловичу окажется неприятен ее поцелуй? Вдруг он что-нибудь другое имел в виду, говоря о той ремарке, а она все неправильно поняла? Но разве может быть неприятно? Ведь она молодая, красивая, чистая. Все так и было, но она будто не до конца в это верила. Снова в ней боролись двое. Одна часть говорила: ты умница и красавица, Шурочка, а Григорий Павлович будет счастлив твоему поцелую. Другая сопротивлялась: ты урод, поцелуешь его и опозоришься на всю жизнь.
Да ведь не просто так идет внутри ее этот спор. Обе части действительно в ней есть – и красавица, и чудовище. В каждом человеке присутствует и то и другое. С каким азартом Шурочка ходила смотреть заспиртованных уродцев в Кунсткамере неподалеку от их дома на Васильевском острове. То же злобное любопытство проснулось в ней и теперь. Раньше она всегда старалась поверить, что привлекательна, а урода внутри себя задвинуть подальше. Впервые ей захотелось взглянуть ему в глаза, познакомиться. Глядя прямо перед собой обращенным внутрь взором, она протянула Матюше огрызок так же машинально, как пару минут назад взяла яблоко. Он улыбнулся и принял его с поклоном.
– Ну ты не на месте Оловянишниковой, так что никто тебя и не спрашивает, – сказала Матюше Калерия. – А если не нравится скотская работа – никто их не держит. Они не крепостные, могут уйти. Только вот она платит хорошо, так ведь?
– А они уходят. Через год такой работы станешь совсем больной. Кто семью не успел завести до того, как наняться к Проське, тому потом прямая дорога на Божедомку. Слышала ты про ярославскую Божедомку?
Матюша взглянул на Шурочку, которая не обращала на него ни малейшего внимания, понизил голос и заговорил ей прямо в ухо:
– Самоубийц, насильников, воров, утопленников, умерших от моровых язв и неопознанные тела со всего Ярославского уезда сбрасывают в огромный ров.
Шурочка дернулась, но он удержал ее за плечи, а после рук не отнял – остался стоять рядом. Она живо представила уродов, которых перечислил Матюша. Среди них будто бы тонула в зловонной яме и она сама – маленькая, скрюченная, напряженная, безобразная. Шурочке стало жаль себя. Она впервые по-настоящему осознала, каково всю жизнь быть страшилищем, зная, что никогда не сможешь измениться. Глаза ее наполнились слезами.
Как же ей отделаться от уродца внутри себя и оставить только красивую часть? Никак нельзя. Разве сможет актриса изображать других личностей, если отрицает половину своей? Остается только со своим уродцем подружиться. «Прости, прости, что проклинала тебя за то, что ты некрасива. Мало тебе своих несчастий, так еще и от меня ужасные гадости терпела. Ты справедливо ненавидела меня в ответ. Но я теперь люблю тебя, хоть ты на меня и злишься», – мысленно говорила сама себе Шурочка.
– Видишь, у Шурочки глаза на мокром месте, ей тоже жаль тех ребят – у нее доброе сердце… Как тебе-то их не жаль? Ведь засыпают эту огромную могилу только раз в году – перед Троицей, – продолжал Матюша. – Неподалеку роют следующую яму. Представляешь, какой запашок от трупов? Да еще отравленных на производстве свинцовых белил?
– Матюшка, ну чего ты эту Божедомку к Оловянишниковой-то приплел? Рабочих там разве хоронят? Это же для бездомных! Ты еще давай расскажи нам всякие сказочки про призраков, встающих из этой ямы по ночам, про переселение душ и прочую дурь, – возразила ему Калерия.
– Ну а ты что думаешь, эта Божедомка где-то на окраине? Нет же. Пойдем прогуляемся, я тебе покажу. Это всего полчаса от нашего чистенького Волковского театра, – засуетился Матюша.
Калерия расхохоталась:
– Да ну тебя с твоей Божедомкой! Ночь на дворе, – сказала она и кокетливо добавила: – Мне там страшно.
– Пойдем, – вдруг отозвалась Шурочка, будто очнувшаяся ото сна, и направилась к двери.
Калерия даже языком цыкнула. Матюша бросился за Шурочкой, пока она не передумала. Они бродили под желтыми фонарями целый час – вместе, но будто по одиночке. Без своего любимого оппонента Калерии Матюша скис, растерялся и не знал, что говорить. Шурочке же хотелось гонять в голове одни и те же мысли, а быстрая ходьба этому только способствовала. Лишь раз прервалось их молчание, когда какой-то рабочий поднял перед Матюшей картуз в знак приветствия.
– Ты тут кого-то знаешь? – удивилась Шурочка.
