Но Матюша только махнул рукой, а она не стала доискиваться.
– Расскажи теперь о своей семье, – сказал Учитель.
– Ревнуешь? – Она засмеялась, вышло немного нервно.
Учитель так неуверенно пожал плечами, что Ия еле сдержала порыв обнять его – похоже, он правда ревновал. Ей захотелось распахнуть настежь хранилища своих чувств, проветрить их, вымести из самых дальних углов все без остатка и, ничего больше не стесняясь, вывалить на его суд. Она рассказала, что не была счастлива в браке. Николай Васильевич, чью жизнь Ия только что прожила, до последних дней тосковал по чему-то невыразимому. Конечно, жена была ему другом, но горячих или пронзительных чувств между ними никогда не случалось. Он горевал, когда супруга ушла из жизни, но как-то тихо, не в полную силу.
– Думаю, я не давала сердцу Николая Васильевича – своему сердцу – чувствовать во всю силу, потому что берегла его для настоящей любви. Просто он так и не встретил своего человека. Знаешь, как можно в жизни обмануться – показалось, что тебе назначили свидание, отменяешь ради него все планы, ждешь-ждешь под часами, а на встречу никто не приходит, – с обидой произнесла Ия.
– Может, ты меня там просто не узнала? – спросил Учитель, не трогаясь с места.
В ушах Ии зашумело. Она плюхнулась на стул, стала судорожно перебирать в памяти встречи, лица, искать какой-то знак, который подсказал бы ей, когда именно она совершила фатальную ошибку и пропустила нужный поворот в жизни Николая Васильевича.
– Ия, перестань, – сказал Учитель. – Нет твоей вины в том, что ты испугалась. Что Николай Васильевич боялся видеть и принимать любовь своей жены. Ты учишься любить постепенно, в своем темпе. Нужно быть максимально смелой, чтобы полностью открыть сердце для самых сильных чувств. Шаг за шагом, жизнь за жизнью ты к этому идешь. Все у тебя в порядке. Идешь, хотя уже знаешь, как больно любить. Твое сердце ведь понимает, что разлука разобьет его вдребезги. Как и то, что расставание неизбежно. Земная любовь всегда идет рука об руку со смертью. Настоящая любовь сильнее страха, но путь к ней долог и труден.
Ие стало холодно. Лицо закололо, будто на морозе.
– Так это был ты? – спросила она. – Ты был моей женой?
– Теперь уже не важно. – Он вздохнул. – Поговорим о твоих детях.
– Ну уж нет! – закричала Ия. – Сколько еще жизней ты собираешься ставить надо мной свои гадкие эксперименты? Ненавижу тебя! Ненавижу!
– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы ты научилась безоговорочно верить своему сердцу, милая, – сказал Учитель.
– Для следующей жизни ты мне тоже заготовил какую-то злую шутку?
– Еще работаю над этим. Ты всегда ценила мое чувство юмора, не хочу тебя разочаровать.
Ия горько усмехнулась:
– Знаешь, все-таки я считаю, что заработала себе на следующую жизнь немного наслаждения. Да-да, я имею в виду спокойную любовь без твоих выкрутасов! В последней жизни я, по крайней мере, любила своих детей. Уж этого ты отрицать не будешь? Для тебя же боль главное мерило! Так что можешь быть доволен. В жизни Николая Васильевича я ее хлебнула с детьми сполна. Сын был умницей, так похож на меня – амбициозный, трудолюбивый. Сумел стать офицером. Как ему шла форма! Ушел на войну с японцами и пропал без вести где-то в Порт-Артуре. Дальше все покатилось по наклонной. Жена не вынесла потери, он был ее любимцем. Угасла от черной меланхолии. Дочка Шурочка после смерти брата и мамы стала неуправляема. Выросла неблагодарной стервой. Ушла из дома мне назло, стала распутницей. Опозорила меня на все министерство. А я-то вкалывал ради нее. В грязь она втоптала все земные блага, что я добывал для нее кровью. Я ведь тоже потерял половину семьи, не она одна. Нет бы проявить хоть каплю сочувствия! Но можешь не сомневаться: после всего, что она мне сделала, я все равно ее любил до самой смерти. Я был готов простить и принять назад.
– Что такое, по-твоему, любовь? – спросил Учитель.
– Любить – значит делать! Жертвовать чем-то для другого человека. Николай Васильевич всю жизнь вкалывал ради детей. Это ли не главный показатель того, что он их любил? Когда я была им, я не бросала на ветер пустых слов – я доказывала чувство делом. Разве я не заслужила взаимности?
– Николай Васильевич любил ту благородную часть себя, которая трудилась для его же потомков. Но я согласен, это засчитывается. Только то, о чем ты говоришь, не вся любовь целиком, а лишь самый легкий ее компонент. Любить красивое, возвышенное, удобное – просто. Совсем другое дело – любить уродливое, зловонное, непокорное. Это уже душевный труд, а не физический.
– Какой же ты извращенец! Давай, расскажи мне о душевном труде, после которого я полюблю тот отвратительный шрам замогильного цвета. Тот самый, на брови большевика, который сначала с наслаждением меня пытал, а потом убил.
– Ия, милая. Но нет же никакого большевика. Да и меня тоже нет. Других не существует. Другие – это только твои проекции. Мы равно Я. Тот большевик был проекцией твоей ненависти к себе. Ты все это знаешь. Ты сама хотела себя наказать, разрушить – и вполне преуспела.
