– Ну хочешь, я тоже буду развратной? Хочешь, вообще перестану есть и стану тощей, как она? – билась в рыданиях Шурочка, по щекам размазались сопли и слюна.
Растрепанный, измученный Григорий Павлович все быстрее удалялся. Потом наконец изошел на точку.
Прошло несчитанное количество дней, в течение которых Шурочка все ехала и ехала в поезде на Восток. Она почти не ела и почти не замечала зловещего, опасного усиления людской вони. Во рту сделался привычным привкус слез, а лицо опухло и стало противно мягким, как после мороза. Сутками сидела она на одном и том же месте, уставившись в окно. Сквозь мыльные щелки заплаканных глаз еле видела, стоит их вагон или едет, сменяются пейзажи или повторяются одни и те же занесенные снегом избы.
Шурочка смотрела внутрь себя и видела гигантскую дыру, которая зияла между тем, что было и что могло бы быть в ее жизни. На самом краю огромного пролома держался еще остов замка, будто после землетрясения или взрыва, а может, просто кукольный домик с отъятой четвертой стеной. Там было совсем пусто – ни души. Только потревоженный скарб. Еще недавно здесь жила Шурочка вместе с Григорием Павловичем, но теперь крепость рассыпалась, разрушалась, сползала в пропасть прямо на глазах. Она наблюдала за этим и не могла понять одного: почему так больно физически – на ладонь ниже ключицы, если замок находится всего лишь в воображении?
Шурочка в мгновение ока превратилась из известной в узких кругах столичной актрисы и возлюбленной антрепренера-экспериментатора в полную неудачницу. Она ошиблась абсолютно во всем. Она подставила сама себя и заслуживала самой жестокой порки. Она доказала готовность к любым унижениям, лишь бы в подлости своей избежать возмездия. Но наказана она все-таки будет. Уж за это она ручается и обещание на сей раз сдержит.
Весь мир, казалось, ощерился на Шурочку тысячами кинжалов. Куда бы она ни попыталась обратить устремления и надежды, они кололи ее в глаза, грудь и живот. Все тропинки и подвесные мосты, которые она проложила в будущее, трескались и обваливались. Ощущала она это так, словно лопалось ее собственное тело. Раньше она почти все время жила мыслями в дне завтрашнем и не замечала за собой этой привычки. Но стоило ей в нынешних обстоятельствах сделать туда хоть шаг, как в нее летели камни.
Постоянно на нее и правда что-то падало – не только в воображении. Валились то чемоданы с полок, то тюки с одеждой, то люди. Но Шурочка не закрывала даже головы руками – так ей и надо, заслужила.
Попутчики сперва смотрели косо на рыдающую девушку. Потом пялились, не стесняясь, и с явным осуждением. Но через некоторое время перестали обращать внимание. У них хватало и своих хлопот в переполненном голодном поезде, который стоял на перегонах часами, а то и сутками и на каждой станции продолжал втискивать в себя все новых и новых пассажиров. Весь вагон был в курсе, что Шурочку обесчестил и бросил какой-то артист. Сама виновата, нечего ноги раздвигать. И хотя любовными отношениями до брака в конце 1917 года уже трудно было кого-то удивить, звучали такие пересуды все равно грозно.
Шурочке до этих разговоров дела было мало. Смущали они разве Тамару Аркадьевну. Но та самоотверженно поила бедную девочку водой, пыталась накормить и утешить.
– Не за того ты человека принимала нашего Гришку. Он хороший антрепренер, но не гениальный. Да и вся его система – так, пшик, пыль в глаза. Уж никак не Станиславский. Он гораздо мельче, милая, чем ты его себе придумала, – причитала она.
– Моя любовь настоящая! – ревела Шурочка в ответ так громко, что Тамара Аркадьевна решила бросить попытки и не смущать соседей.
Поплачет и успокоится. Тем более появились хлопоты куда серьезнее Шурочкиного горя. В поезде разразилась эпидемия сыпного тифа. После Октябрьской революции миллионы дезертиров и дембелей ринулись с фронта по домам, железными дорогами разнося заразу по всей стране. Система здравоохранения при большевиках рухнула, а вокзалы превратились в самых массовых поставщиков больных.
Когда Тамара Аркадьевна, всегда маниакально боявшаяся малейшего сквозняка или пореза, впервые увидела на каком-то перроне гору окоченелых трупов, вынесенных ночью из соседнего вагона, она, к удивлению Аристарха, не стала впадать в истерику. Вместо этого решила действовать. Благодаря работе сестрой милосердия она знала, что источник заражения – обычные платяные вши. Солдаты тащили их в изобилии на себе из окопов. Но страшен был не сам укус, а именно расчес – когда экскременты насекомого попадали в ранку на коже.
Так люди перестали быть для Тамары Аркадьевны людьми. Они превратились в безмозглые шатающиеся кегли, которые в любую минуту могли на нее повалиться. Расслабиться больше было нельзя ни на секунду – даже во сне, даже в загаженном туалете. Каждое прикосновение к человеку, его одежде или вещи могло стоить жизни. Причем перед смертью больной подвергался всем мыслимым мучениям, а после – унизительному забвению на безызвестной станции.
