Вода разлилась. Сердце Тамары Аркадьевны глухо застучало под самыми гландами. Оно заглушило звуки и дребезжащей еще посудины, и человеческих стонов, и бегущего по шпалам поезда. Не думала она, что внутри ее что-то может стать более громким, чем внешний мир. Она принялась дышать глубоко и равномерно. Тамара Аркадьевна старалась не смотреть Аристарху в глаза. Уставилась куда-то на краешек бороды. Но с места не тронулась. Она много лет не верила в Бога, надеялась в жизни только на себя. Теперь же поймала себя на том, что повторяет немо, обращаясь неизвестно к кому: «Пожалуйста, пожалуйста, помоги ему, помоги сейчас, а потом бери у меня что хочешь, пожалуйста».
Тогда-то на нее и обрушилась лавина отборного мата, на котором Аристарх искусно изложил ей свою судьбу. Все, что он так тщательно годами от нее скрывал, чтобы не отпугнуть последнее в жизни счастье. Никогда раньше он не позволял себе при ней ни единого бранного слова.
Спустя некоторое время всклокоченная, ошалевшая, землистая Тамара Аркадьевна удрала из тифозного вагона, ворвалась в свое купе и больно вцепилась в Шурочкину руку. Захлебываясь, стала она рассказывать. Никогда Шурочке не забыть услышанного, ведь только оно и смогло вывести ее из многодневного оцепенения. Правда, при каждом новом воспоминании об истории Аристарха эмоции, которыми приправила ее тогда Тамара Аркадьевна, потускнели. Кроме того, не было у нее столь же сильного панического страха перед бывшими заключенными, как у старшей подруги. Так или иначе, на памяти в итоге сохранились лишь сухие факты. Были они таковы.
35 лет назад Аристарх благодаря неимоверным усилиям родителей-крестьян смог стать студентом. Но на первом же курсе, не успев даже обтесаться, загорелся идеями народовольцев и вступил в террористическую группу. Помогал готовить покушение на одного жандармского полковника, но его арестовали, судили и сослали в Сибирь – на Карийскую каторгу. Сначала условия для политических там были сносными. Потом начальство сменилось, режим ужесточился, и они с собратьями решились на протест – массовое самоубийство. Полтора десятка человек приняли в больших дозах как яд раздобытый где-то опий. Но тот оказался просроченным, и скончались только двое.
После Карийской трагедии всех политических заключенных той каторги распределили по разным тюрьмам. Аристарха отправили на вольное поселение в город Каркаралинск в Степном краю. По официальной формулировке – за примерное поведение. В том маленьком казахском городе Аристарх хоть и находился под гласным надзором полиции, но жил в отдельном домике, устроился на работу к купцу, записался в библиотеку. Там он познакомился с трудами Льва Толстого и глубоко раскаялся в том, что из-за несдержанного нрава дважды покушался на жизнь – сначала другого человека, потом свою собственную. Так Аристарх стал толстовцем и решил посвятить остаток дней искуплению грехов и усмирению бурного своего характера за счет различного рода воздержаний – от мясной пищи, женщин, любого насилия, табака, алкоголя. В 1905 году он освободился по амнистии и вернулся в Петербург.
– Он заявил, что я стойкость его духа угнетаю. Прогнал меня. Вся стая нас с тобой предала, – рыдая, закончила Тамара Аркадьевна и звучно высморкалась в Шурочкин платок.
Пока Шурочка искала утешительные слова, Тамара Аркадьевна забормотала себе под нос еле слышно, обращаясь больше к себе, чем к собеседнице, теребя в пальцах платок:
– Все скажут, держись подальше, старуха, ты уже хватила от одного сидельца, едва жива осталась. А этот каторжник, тифозный, взбалмошный. Но я-то знаю, он это все нарочно, чтобы меня отогнать, не заразить.
Вдруг она вскочила и побежала, мелко переставляя ноги в валенках. Шурочка бросилась за ней.
Когда они ворвались в тифозный вагон, в нос Шурочку стукнул мерзейший запах гнили. Ее замутило, она еле сдержалась. Перепрыгивая через корчащиеся тела, Тамара Аркадьевна поспешила вперед и склонилась над какими-то грязными тряпками. Шурочка не сразу разглядела в них личико Аристарха – оно уменьшилось в размерах, хотя и опухло как у пьяницы. Тамара Аркадьевна гладила это личико и приговаривала:
– Никуда я от тебя не уйду. Ярость твоя – самое благородное, что в тебе есть. Я, может, за нее тебя и полюбила. Должен же кто-то любить человека, и когда он грустный, и даже когда злой.
Шурочка увидела, как из глаза Аристарха выкатилась слезинка, а сухие обкусанные синие губы напряглись – так он улыбался.
Его лихорадило еще две недели. За ушами, на шее, груди и животе появилась сыпь. Временами он начинал бредить или вести себя заторможенно. Порой у него пропадал слух и нарушалась речь. Но Тамара Аркадьевна ухаживала за ним неустанно, отвоевывала его у смерти каждую минуту. Даже ночевала подле него, наплевав на все предосторожности. Шурочка пришла в себя и больше не рыдала. Она заставляла есть саму Тамару Аркадьевну, подменяла ее, когда та совсем валилась с ног. Но надолго в тифозный вагон пожилая женщина ее не допускала. «Это моя война», – заявила она.
