Шурочка отметила, что рисунки очень хороши для трехлетнего мальчика. Похоже, у сына художественный талант. Этим он в нее. Приятно осознавать, что Гришино творческое мышление – ее заслуга. Но Гражданская война рано или поздно закончится, а потом настанет время выбирать для мальчика профессию. Неизвестно еще, что будет цениться в новой жизни, но вряд ли рисунки. Во все времена практичнее всего держаться у власти. Прав был отец, когда выбрал карьеру чиновника. Несмотря на то, чем все закончилось, жизнь он прожил хорошую и комфортную.
Гриша тяжело переживал утрату единственного друга. Он не плакал, но и не проронил ни слова, пока Шурочка не присела участливо рядом с ним.
– Уходи, мама. Я хочу к ба.
Злость красными иголками окатила изнутри лицо, но она сдержалась, не ответила. Отошла.
Гриша молчал еще три дня, а потом не вынес одиночества – помирился с Шурочкой. Баксы к ним больше не приходила никогда.
Пестрые всполохи на черно-белом фоне мелькали перед глазами. Живот сворачивался улиткой. Усталое раздражение накатило при подозрении, что сейчас опять придется расчехляться на жутком морозе, чтобы выпустить из себя унизительную вонючую жижу. Откуда только она берется, если Шурочка уже два дня ничего не ела? Мысли скользили, цеплялись занозами за мозги, но сама она не шевелилась. Сидела на санках, привалившись к невесомому почти Грише.
От голода у мальчика опухло лицо, начали выпадать волосы, губы покрылись язвами. Но главное, уже сутки он почти не двигался и мало на что реагировал – организм экономил последние силы. Шурочка сама была еле жива, но все же собралась с духом и решилась на отчаянный, безрассудный рывок, который забрал у нее в итоге всю до конца энергию. Другого спасения она не придумала: одела сына, посадила на санки и пять долгих часов с частыми передышками тащила к дереву с пестрыми лентами на озере Шайтанколь. Здесь, как всегда, стояла мертвая тишина.
Первый неурожай случился еще тем засушливым летом, когда в Каркаралинске служил Жумат Шанин. Целый год Шурочка с Гришей перебивались скудным пайком да подачками партийца-драматурга и очень ждали следующего лета. Но засуха снова уничтожила все посевы, да еще добавилась другая беда. Большевики силой заставили осесть в колхозах казахских скотоводов, которые испокон веков были кочевниками. Из-за этого почти все животные погибли. Продукты стали выдавать нерегулярно даже по талонам после тяжелейшей работы. Пошли слухи, что появились людоеды.
Шурочке удалось спасти, утаить немного картофеля и чахлой моркови. Она вырастила их на крохотной тайной заимке далеко в лесу. Осенью спрятала этот клад в песке под полом своего дома. Еще насушила и уложила в мешочек мха сфагнума – для начинки в картофельные пирожки. Рассчитала все по дням до мая, когда пойдут хотя бы травы. Надеялась, что проросшие корнеплоды помогут пережить страшную зиму.
Но одним мрачным днем в феврале 1923 года Шурочка вернулась домой и увидела, что хлипкая дверь выбита. Все было вверх дном. Потайной погреб открыт и пуст. Песок разбросан по полу. Даже мешочек со мхом исчез. Но главное, Гриша не откликался! Горло у Шурочки ухнуло в пятки. Выкрикивая его имя, она обежала весь свой участок, оглядела дорогу – никого.
Вернувшись в дом, она все-таки увидела своего малыша в углу среди тряпок. Ему было уже четыре с половиной, и он очень преуспел в умении держать чувства при себе, потому и молчал. Она бросилась к Грише, стала ощупывать. Жив, цел. Значит, не людоеды. Просто воры. Разрыдалась сама. Через час только заметила на столе записку карандашными печатными буквами: «Риквизиция».
Озеро Шайтанколь исполняло желания – это Шурочка услышала еще пять лет назад, вскоре после того, как попала в Каркаралинск. Но загадать можно только что-то одно, самое сокровенное и единственный в жизни раз. Или она не очень верила в мистику, или просто берегла возможность на черный день – так или иначе, у дерева с пестрыми лентами она оказалась впервые за все трудные годы.
Позыв опорожниться прошел, осталось только голодное мучение. Гриша что-то забормотал – он бредил. Шурочка собралась с силами, чтобы встать и исполнить то, зачем пришла. Но тут под одеждой прошибла ее горячая паника.
Вдруг она загадает не самое сокровенное? Что тогда будет? Не исполнится вообще ничего? Просто зря потратит последний шанс?
Единственное, в чем Шурочка поистине была уверена, – это ее одержимость театром, мечта когда-нибудь снова стать актрисой. Убеждена ли она так же несомненно, чисто и безусловно в своей самоотверженной любви к сыну? И разве перед хорошей, настоящей матерью может в принципе – хоть на минутку – встать вопрос о выборе между жизнью родного ребенка и собственной карьерой?
