Шурочке стало неприятно находиться в компании с собой. Стало страшно и противно от того, какой скверный она, оказывается, человек. Ведь сам факт подобных размышлений говорил о том, что перед ней этот ужасный выбор стоял и прямо сейчас. Шурочка вспомнила слова Григория Павловича о пути амебы. Почему, почему она обязана решать, что для нее важнее: любовь или творчество? Слишком велика жертва, по какому из двух путей ни пойди.
Что вообще такое любовь? Шурочка любила обниматься с Гришей, смеяться и щекотать его. Но порой она невыносимо уставала от его бесчисленных вопросов об устройстве мироздания. Иной раз таких трудных, таких болезненных. Большую часть времени она была утомлена тяжелой и неинтересной работой, потому не любила отвечать на философские вопросы сына. Кормление его – и вовсе воспринималось пыткой. Когда еда была, он ел плохо. Но те далекие дни она успела забыть. Теперь же ее жизнь сопровождало неотступное чувство вины. Оно кололо под сердце всякий раз, когда Шурочка взглядывала на худенького малыша.
Игры с сыном, примитивные для взрослого человека, нудные, она тоже высиживала с трудом. Будь она не столь унылой после работы, да еще сытой, наверное, с большей охотой предавалась бы с Гришей его развлечениям. Но в нынешней реальности ни учить его, ни кормить, ни играть с ним она не любила. Заставляла себя. Но разве три эти процесса не составляют основное общение матери и ребенка? И если она ненавидела почти все совместные с Гришей занятия, может, она… просто не любила и своего сына?
Шурочка взглянула на обметанные губы мальчика. Стало невозможно жаль малыша за то, что ему досталась такая ужасная мать. Но она не шелохнулась, не обняла его. Она оцепенела от осознания двух чудовищных мыслей одновременно. Если он умрет, ей будет проще выжить самой. Если он умрет, не будет ничего страшнее, чем выжить самой.
Шурочка вспомнила собственную мать. Черная меланхолия – романтичное название болезни. Но что оно все-таки значило? Всегда думала, что горе от потери старшего сына, Шурочкиного брата, который погиб на Русско-японской войне. Только теперь поняла, что черная меланхолия на самом деле была виной! Что не уберегла свое дитя – не остановила, не отмазала, не окрутила, не заковала дома в цепи, не сделала все, что могла. А Калерия? Никакая не жажда свободы погнала ее из дома, от семьи, а все та же вина за то, что не уберегла ребенка.
Шурочкина мать тоже сбежала из семьи. Туда, где проще, – в могилу. Как она могла бросить их с отцом? Слабая. Трусиха. Сука. Не вынесла испытания. Она обязана была вынести! Ради той, кто у нее остался, ради Шурочки. Но нет, она ее отшвырнула как мусор. Окажись сама Шурочка на месте матери, она бы вынесла. Переплавила бы боль в материал для творчества. Выворотила бы сердце наизнанку, показала бы его в театре и тем бы спаслась. Не от того ли смогла бы она вынести страдания, что боль ее была меньше, чем выпавшая на долю мамы? Не от того ли, что она чудовище и не умеет любить сына так, как любила своего ее мать?
Какой силы душевное мучение должна была испытывать Шурочкина мама, если оно свело ее в могилу? Нет, ни в чем она не виновата.
– Прости меня, мама, – зашептала Шурочка над озером. – Прости, что я столько лет ненавидела тебя за то, что ты меня бросила, выбрала брата. Только теперь понимаю, что остаться было выше твоих сил. Ты сделала все, что могла. Я тебя прощаю. Нет твоей вины в том, что стало слишком больно меня кормить и учить, играть со мной. Так уж получилось. Но и моей, получается, нет вины в том, что во время занятий с Гришей моя душа вспоминает те детские дни, когда я думала, что дело только во мне. Когда верила, что мама не любит меня, потому что со мной что-то не так. Мне просто больно. Но это не значит, что я его не люблю. Любовь и боль часто идут рука об руку – взять хотя бы Григория Павловича и наши отношения. Может, я потому вцепилась в этот театр, что мне кажется, будто я там хоть чего-то стою? Мать-то я уж точно никудышная. По крайней мере, неидеальная. Все лучше, чем никакая. Да и абсолютной любви, похоже, не бывает. Сколько же личин во мне, сколько голосов. Та, что любит сына, – это я. Та, что любит театр, а не сына, – тоже я. Не случайно, может, актеров на православных кладбищах раньше не хоронили? Не просто так считали их скрытыми язычниками? Иначе как объяснить, что Аристарх отрицал церковь вслед за Толстым? А как Тамариными похоронами судьба распорядилась? Да и сама я пришла к Чертову озеру, которое сторожит изба старухи-шаманки. Может, вообще мне не надо тут загадывать никаких желаний? Да, Тамаре батюшку я не позвала, неизбывна моя вина. Но ведь еще не поздно самой повернуть назад, убежать отсюда. И лишиться последней надежды спасти жизнь сына?
