Первая неделя была трудной, почти невыносимой. Шурочка понимала, что долго так не протянет, и держалась одним лишь ожиданием воспитательной беседы с Жуматом. Уж на этой-то встрече она сделает что угодно, лишь бы получить работу более сносную. Она уцепилась за мимолетный двойной жест партийного работника. Смял анкету – швырнул. Ведь не случайно же он это сделал сразу, как узнал, что она актриса. Не зря назначил эти еженедельные свидания. Когда-то папа говорил ей, что все актрисы – продажные женщины. Шурочка надеялась, у Жумата то же представление о ее профессии. Извини, папуля, но внуку твоему нужна живая мать. Пусть позорищная, но та, что сможет его прокормить. С рождением сына свобода в ее жизни сжалась в крохотный кулачок, и в кулачке этом не было больше права спокойно сдохнуть в братской могиле.
Партиец действительно был привлекательным мужчиной, если только не смотреть в его мертвые глаза. Наверняка он побывал на фронте – у Матюши тогда в ее квартире взгляд был очень похожий. Все это, видимо, и станет наказанием за то, что не смогла удержать любовь Григория Павловича. Наказанием для себя, местью для него – два в одном. Шурочка верила, что Гришин отец когда-нибудь обязательно узнает, на что ей пришлось пойти ради их сына. Хотя было в этом что-то неправильное, неточное. Не было уверенности, что ее страдания в принципе его тронут.
Тягучая неделя все-таки закончилась, и она снова оказалась в комнате с истлевшими занавесками. Ветер дергал их с остервенением, и большой загадкой оставалось то, как вялая их плоть умудрялась противостоять натиску и не разрушаться. Приятная мясная сладость еще напоминала о себе, хотя Шурочка прополоскала рот перед выходом. Она съела на завтрак всю дневную норму – ей нужны были силы для этой беседы. За семь дней удушливый дешевый табачный дым въелся в немногочисленные вещи в кабинете и вытеснил остальные запахи. Не поздоровавшись и не садясь, Шурочка сразу перешла к делу, пока решимость ее тоже не растаяла среди курева Жумата.
– Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе, – словно со стороны услышала она свой хрипловатый голос. – Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России…
– Но откуда?.. Нет! – Жумат вскочил, облизал сухие губы.
– У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора, – продолжала она жарко. – Ты можешь одним штрихом передать главное, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?
Она встала перед ним на колени и осторожно убрала пальцем крошку табака с его нижней губы. Сердце ходило под ребрами ходуном. Жумат вытер рукавом выступивший на лбу пот и откинулся на стуле с видом человека, чудом спасшегося от ужасного разоблачения.
– Я все понял, – сказал он, выравнивая дыхание. – Вы играете.
– Да, из чеховской «Чайки», – улыбнулась Шурочка, поднимаясь с колен.
– Знаю откуда, – ссутулился, но тут же выпрямился он. – А вот на лгунью вы и правда похожи. Актеры – лучшие лгуны. И прошлая наша беседа вызывает у меня теперь еще больше вопросов.
– Жумат Тургунбаевич, если позволите, я думаю, что актеры, напротив, откровеннее кого бы то ни было, – медленно произнесла Шурочка и посмотрела на губы Жумата, хотя больше всего ей хотелось зажмуриться и вообще ничего не видеть. – Станиславский Константин Сергеевич говорил, что под маской персонажа актер может обнажить себя до самых интимных и пикантных душевных подробностей.
– Вы знакомы со Станиславским? – взволнованно спросил он.
– Конечно. Я, можно сказать, у него училась.
Карандаш стал ловко исполнять акробатические этюды в пальцах Жумата.
– Что ж, Александра Николаевна. Вам крупно повезло. У вас есть возможность стать наконец-то полезной советской власти, загладить, искупить, так сказать, свою биографию. Методы Станиславского могут быть мне… нам полезны в проведении допросов… воспитательных бесед. Ваша задача – доходчиво их изложить.
Шурочка почувствовала себя спокойнее. Она уселась на посетительский стул, закинула ногу на ногу.
– Для вас, Жумат, что угодно. С чего бы начать? – Она сделала значительную паузу. – Ну вот хотите про влучение и излучение? Знаете, что это?
Он сделал неопределенный жест.
– Смотрите, мы говорим с вами сейчас, передаем друг другу свои мысли на русском языке. А не кажется ли вам, что есть еще что-то между нами? Что-то другое, может, и противоположное смыслу сказанного. Как подводная река под словами.
Жумат пожал плечами. Шурочка заметила, что под загаром на его скулах проступил румянец.
– Вы чуткий человек. Из вас получился бы хороший актер. Хотите знать, что в этой подводной реке?
