Шурочка заплакала в постели, обнимая сопящего Гришу. То были слезы о маленькой себе, которая много-много лет назад лишилась родительского покровительства и осталась совсем одна в огромном мире, полном опасностей. Она понимала, что отделение от родителей в юном возрасте неизбежно. Через это проходит каждый. Наверное, даже ее сын уже отделился. Как же тогда быть? Только посочувствовать. Она представила, как обнимает маленькую себя в углу, закрывает от всех бед, дает той девочке опеку, разделяет с ней боль от осознания, что родители не всемогущи.
Но что насчет Бога? Его покровительства она никогда не лишалась. Только забыла о Нем на четверть века. Шурочка увидела, как за спиной у нее, обнимающей маленькую девочку в углу, появился ангел. Он укрыл их обеих мягкими белыми крыльями. Так Шурочка, пронеся одиночество через 25 лет, вновь обрела защиту, на этот раз вечную и незыблемую. Много-много лет в мозаике ее целостности зияла дыра. Но в эту ночь, обретя веру в Бога, Шурочка наконец смогла отбросить гордыню, которой прикрывалась как щитом.
Засыпая, успокоенная Шурочка думала, что раз Бог существует и заботится о ней, значит, Он не просто так дал ей одновременно и одержимость театром, и материнство. Получается, это совместимо, равновесие возможно. Может, одно не разрушает, а, напротив, питает другое? Материнство расширяет спектр чувств, доступных человеку, а чувства она несет на сцену. И наоборот, актерская работа развивает ее личность: она понимает кое-что новое и важное о жизни, чтобы потом в качестве материнской мудрости преподнести сыну. Как-нибудь завтра все сложится, Бог позаботится о ней, ведь она теперь верит себе, Ему и миру.
Все вокруг выглядело красивым, торжественным, вечным. В пустом зрительном зале МХАТа было так много воздуха. Всем телом чувствовала Шурочка метафизическую мощь этого места. Наслаждалась тихой, прокаленной годами вне искусства грустью.
Они заглянули в театр с Гришей и Григорием Павловичем по дороге в загс. Там договорились встретиться со знакомым, который жил неподалеку, на Чистых прудах, и обещал стать свидетелем регистрации брака. Еще предстояло найти и свидетельницу. Утром во МХАТе была тишина. Актеры только начали собираться на репетицию.
Шурочка тут же узнала человека с прической-гнездом, которого они как-то видели перед премьерой «Маскарада» в Александринском театре. С ним-то Григорий Павлович и условился. Он взял за руку Гришу и направился к знакомому, а Шурочка скользнула в приоткрытую дверь зрительного зала и теперь в одиночестве ощущала радость и тоску от своего здесь присутствия.
Но вскоре чувство единовластного обладания залом нарушилось – в ложе наверху появился он. Суровый, упитанный и хорошо одетый. Только маленький плесневелый штришок на брови выдавал в нем все того же Матюшу. Почему Григорий Павлович не сказал, что он тоже тут работает?
– Ну и где ты была? – строго спросил он.
– Как же я хочу с вами здесь работать!
– А какие проблемы? Как раз сейчас смотрим одну актрису. После нее можно и тебя.
– Неужели так просто? Не верю! – обрадовалась Шурочка.
– Пожалуй, я с тобой даже сам по старой памяти сыграю Треплева.
Они смотрели друг на друга и глупо улыбались. Скрипнула дверь, и в зал вбежал Гриша, обнял маму за ноги. Следом вошел Григорий Павлович. Матюша мгновенно изменился в лице.
– Только я больше не возлюбленная. Я мать, – крикнула ему наверх Шурочка. – Возьму роль Аркадиной.
– Здравствуйте, товарищ комиссар, – процедил Григорий Павлович.
Шурочке показалось, он даже немного поклонился. Гриша на Матюшу почему-то зарычал. Григорий Павлович покраснел от волнения, постарался его успокоить. Виновато попятился и потянул Шурочку за рукав к выходу.
– Здравствуй, товарищ буржуй! Этот мальчик – вылитый ты. Так, значит, она родила тебе сына. Какая благодарная женщина! – сказал Матюша.
– Пойдем, мы опаздываем. Другого шанса не будет, – шепнул Григорий Павлович Шурочке на ухо.
– Долго мне еще любоваться твоей неблагонадежной рожей в моем театре? Или ты соскучился по обыскам и допросам? – спросил Матюша, глядя сверху.
– Ухожу-ухожу, товарищ комиссар. Отплываем уже завтра. Обещаю, вы меня больше не увидите, – сказал Григорий Павлович.
Шурочка в большом волнении смотрела то на одного, то на другого. Взгляд Григория Павловича выглядел умоляющим.
– Иди на грим, ваше высокородие, – властно сказал Матюша и показал на маленькую техническую дверь около сцены.
Шурочка провела в нерешительности всего минуту. Но воздух в зале успел стать густым, душным и горячим.
– Прости и прощай, – сказала она Григорию Павловичу, рванула у него руку расплакавшегося Гриши и побежала с ним в гримерку.
Матюша скрылся за занавесями ложи. Григорий Павлович остался неподвижен, и только крохотная капелька пота скатилась по его виску.
– Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит, – сказал Матюша и тяжелым взглядом ощупал Шурочку от щиколоток до ключиц.
