Они были на сцене в прохладных стенах МХАТа. В священном зрительном зале стояла тишина – собралась лишь горстка сотрудников театра, человек с прической-гнездом и ее сын. Только Григорий Павлович бесповоротно ушел, не остался на прослушивание. Сегодня эти люди решат, станет ли она штатной актрисой одной из лучших сцен страны или нет. На секунду ей померещилось, что Матюша не вошел еще в образ из «Чайки». Что это не Треплев разговаривает со своей матерью Аркадиной о ее любовнике, а сам Матюша высказывает Шурочке мнение о Григории Павловиче.
Под его влажным, пробирающим насквозь взглядом она запаниковала. Как он накажет ее за то, что всегда любила Григория Павловича, а не его? Даже обоняние обострилось – уловила едва заметный запах нафталина от Матюшиного костюма.
Начала слизывать противную резиновую помаду с губ, но вовремя остановилась. Нельзя поддаваться страху. Надо собраться. Решается самое важное в жизни. Она должна быть на высоте: полностью обнажиться и чувствовать во всю силу. Если она вложит в реплику страх, то все провалится. Как перестать бояться?
Надо разозлиться! Перед глазами проплыл образ отца и странная его потеря, медведь в их квартире и то, что он хотел с ней сделать. А еще сам Матюша с синюшной бровью. Да, сейчас товарищ комиссар и есть ее главный враг, нельзя перед ним пасовать. Она забарабанила пальцами по столу.
– Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение! – жестко ответила Шурочка Матюше. Точнее, Аркадина – Треплеву.
Матюша залился завистливым смехом:
– Настоящие таланты!
«А он стал хорош. Честен сам с собой, по крайней мере, на сцене», – подумала Шурочка. Она швырнула ему в лицо конец скатанного бинта, который все еще держала в руке. Он тут же перестал улыбаться.
– Я талантливее вас всех, коли на то пошло! – гневно закричал он и сорвал с головы повязку, которую она минуту назад ему наложила. – Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!
Матюша швырнул в Шурочку повязкой. Он посягнул на святое – на ее право быть актрисой. Уж она-то заслужила его, осознанно ступив в реку боли, когда ушла из дома, провалилась в Александринке, заболела дифтерией, потеряла голос, а потом нашла в себе силы оттолкнуться ото дна.
– Декадент! – воскликнула Шурочка и отбросила стул, на который опиралась.
– Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах! – злорадствовал Матюша, почуяв превосходство и идя вслед за ней вокруг стола.
«Жалких и бездарных»? Словно крючок слетел с двери, та распахнулась, и вперед выступила уродливая девочка – часть Шурочкиной личности, с которой она познакомилась в Ярославле. Именно она когда-то самоотверженно колола Григорию Павловичу сальварсан, пока тот встречался с Калерией. Именно ее он сперва испортил, а потом бросил, как только она стала не нужна.
– Никогда я не играла в таких пьесах, – едва удерживая слезы, ответила уродливая девочка Матюше.
Голос ее дрогнул, больше она не могла произнести ни слова. Но другая часть Шурочки тут же вспомнила, что и некрасивую часть своей личности она обещала любить. Что и Григория Павловича отпустила, и себя простила за пережитые унижения.
– Оставь меня! – с достоинством проговорила Шурочка, оберегая в себе уродливую девочку, и тут же разозлилась опять: – Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!
– Скряга! – чуть не плюнул ей в лицо Матюша.
Шурочка была уверена, что он как раз вспомнил их разговор в больнице, когда пытался признаться ей в любви, а она отказала ему и говорила потом что-то об отце и о квартире.
Тут из зала раздался вой. Обоих актеров вышибло из ролей, они обернулись в зал. Шурочка сообразила, во‑первых, что воет ее сын, а во‑вторых, что она только что сломала четвертую стену, посмотрев на него. Трудно представить больший провал на сцене, чем разорвать линию роли, разрушить чары, окутавшие зрителей.
– Оборвыш! – заорала Шурочка на малыша Гришу.
Она прорвалась за границу, которую охранял страж ее эмоций, и позволила себе излить всю ненависть, что испытывала к сыну за катастрофу, которую он ей только что устроил. Она не сдерживалась, и он немедленно затих. Зрители оторвали взоры от вывшего только что ребенка и с негодованием посмотрели на Шурочку.
Она успела перевести взгляд с Гриши на Матюшу, который в этом отрывке исполнял роль ее сына. Зрители отвлеклись на мальчика и не заметили обрыва линии роли. Негодование на их лицах сменилось восхищением от игры. Они поверили!
Но облегчение – не то чувство, которое она должна была излучать в тот момент. Подпитывая ненависть к Матюше, она вспомнила свое отношение к войне, когда была медсестрой, и к Каркаралинску, когда была никем. Не выдержав тяжести ее взгляда, Матюша сел на корточки и тихо заплакал как маленький мальчик.
– Ничтожество! – с отвращением бросила ему сверху Шурочка.
