Прошлась в волнении по сцене, попила воды, обтерла лицо салфеткой. Она все еще была очень зла на него. Вспомнила, как несвоевременно Гриша родился в далеком Каркаралинске, и как он всю ее разорвал на части, когда лез из нее. Но помириться все-таки было надо – он ее сын, и с этим ничего не сделаешь.
– Не плачь. Не нужно плакать, – процедила она, стоя к Матюше спиной и скрестив руки на груди.
Поток ассоциаций захватил ее, и она продолжила вспоминать. Как потеряла тело Аристарха, как неправильно похоронила Тамару Аркадьевну, как ее сын заболел от голода, потому что она была ему плохой матерью и недостаточно его любила. Но благородная баксы пожертвовала волшебную силу, и они съели ее волчицу и даже не сказали спасибо. Шурочка не могла больше держать слезы. Она бросилась к Матюше, села рядом, обняла его.
– Не надо… Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную, – шептала она, целуя его в лоб, в щеки, в голову, в шрам на брови.
Они успели стать одним целым за время, что разыгрывали короткий отрывок на сцене. Теперь Матюша был совсем близко, и он смотрел на нее в упор властным, удушливым, совсем не сыновьим взглядом. Он вышел из роли и снова стал самим собой.
Но зрители этого не заметили. Раздались раскаты аплодисментов. Безумие! Буря звуков. Шурочка видела, что им рукоплескали со слезами на глазах, и с гордостью осознавала, что смогла тронуть сердца коллег. Она различила даже голосок сына в буре звуков, он кричал маме «браво».
Внезапно техник зачем-то направил столп света на сцену – Шурочка будто ослепла и тут же вспомнила свою мечту, которую она давным-давно озвучила Тамаре Аркадьевне в театральном агентстве. Та над ней посмеялась, а ведь – странно признать – мечта-то сбылась. Все части личности Шурочки собрались вместе как мозаика, чтобы сыграть эту сцену, и она уже без подтверждения коллег чувствовала, что справилась. Была на высоте. Победила!
– Вижу, Александра Николаевна, все в восторге от нашей игры. Что ж, экзамен в лучший театр страны вы выдержали. Осталась одна формальность – пройдемте в мой кабинет, – шепнул ей Матюша, скользнув губами по ее уху.
Шурочка вихрем ворвалась в кабинет театрального комиссара, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и захохотала, высоко запрокинув голову. Аромат дорогого заграничного мужского парфюма выдавил из помещения все прочие запахи. Матюша уже сидел за столом, положив на него ноги. Его сценические сапоги лежали на папке «Дело № 34. Рахманов Григорий Павлович». Звучно чавкая, Матюша жрал большое красное яблоко. По подбородку тек сок. Он подмигнул Шурочке с видом заговорщика:
– Ну что, подруженька моя, браво! Стоили все тягости прошлой жизни такой сцены, а? Я прочитал на лицах всех тех прихлебателей, что они почтут за честь принять тебя в труппу.
Шурочка – счастливая, разгоряченная – рассматривала Матюшу и советскую роскошь его кабинета, будто ничего не слыша.
– Но комиссар для того и поставлен над ними, чтобы, обладая железной волей, решать все неудобные вопросы. Несмотря на твои профессиональные навыки, такой вопрос по тебе все-таки есть. – Он сделал театральную паузу.
Шурочка все еще улыбалась, но как-то неуверенно.
– Да-да, твой голос, подруженька. Дифтерия все-таки сделала свое дело, а за те годы, что мы не виделись, он стал еще более тихим и хриплым. Как прикажешь тебя услышать из задних рядов? Наш новый зритель – человек рабочий. Он приходит в театр по разнарядке после завода – уже уставший. Не расслышит чего-нибудь, потеряет нить истории – и вот из-за тебя для него зря потеряны драгоценные часы отдыха.
Шурочка уставилась на Матюшу не мигая.
– Да расслабься ты. Попроще лицо. Неужели думаешь, что моей власти мало, чтобы решить такую пустяковину? Комиссар не страшится брать на себя ответственность за других людей. Я могу позаботиться о тебе и твоем сыне. Но сперва я хочу убедиться, что твое горло все-таки не безнадежно. Запри-ка дверь на ключ и подойди ближе.
Матюша снял ноги со стола, оставив на деле Григория Павловича грязную полосу от подошвы и яблочный огрызок. Широко расставил колени, заложил руки за голову и откинулся в комиссарском кресле.
Шурочка не могла шелохнуться. В груди будто сжался какой-то зверек. Неужели он действительно заставит ее это сделать? Но ничего ведь, на самом деле, сложного – почистит потом зубы и будет жить дальше. Зато у нее появится работа мечты, а у сына пища, кров и защита. Матюша даже симпатичный, пусть и не в ее вкусе. Другое дело, если она согласится, то очень скоро забудет, почему на самом деле ее взяли в театр – из-за таланта или по какой-то другой причине.
