Дорожка расползалась под ногами, хрустя ломкими сухими ветками и прошлогодним камышом. В этом году озеро сильно обмелело, обнажив косу на восточной оконечности и порядком высушив тонкий перешеек, но как же сюда добираются, когда вода в полной силе? Оболонский шел один, осторожно проверяя ненадежную гать ступней, прежде чем наступить в полную силу. Базил довел его до того места, где едва заметная тропинка выходит из лесу и теряется среди чавкающей грязи на берегу озера, но дальше не пошел. Подкова и Стефка и вовсе остались на хуторе, а с ним идти отказались, хмуро глянув исподлобья, заявили, что предпочтут разбираться с водяным, или по крайней мере, хорошенько обследуют остатки хутора… Оболонский пожал плечами и настаивать не стал: не эту, так другую, а причину найдут.
А потому сейчас он шел один по узкому, топкому, хлюпающему под ногами настилу, соединяющему берег озера с Белькиной башней, находящейся на крохотном островке. Шел, покачиваясь, удивляясь легкому головокружению, сопровождающему каждый шаг. Ощущение было не из приятных и слегка напоминало то неуловимое чувство, которое возникает при столкновении с носителем магии, проще говоря, то ощущение, с которым обычно один маг узнает другого. Это могло говорить о том, что среди обитателей башни есть маг, но могло не говорить ни о чем: остров и дорогу к нему окружала вода, стихия для Константина неприязненная, а в ней, в воде, точнее, в Белом озере, как было известно, обитал весьма шустрый водяной и его свита из навок. Волны отраженного магического шума могли оказаться всего лишь реакцией бестий на действия Подковы и Стефки – те до сих пор оставались у озера, хотя Оболонский из-за башни, закрывающей противоположную часть берега, видеть их не мог.
Вблизи башня оказалась не такой уж и маленькой, да и не такой уж и древней – ее явно недавно чинили. Со стороны берега строение предваряла стена с воротами и – неожиданно – небольшим подъемным мостом на цепях. Хоть укрепление не слишком солидное, однако Оболонский оглядел его с немалым уважением: человек, живущий здесь, умел позаботиться о собственной безопасности. Поэтому тауматург совсем не удивился, когда в воротах показался немолодой крепкий мужчина, небрежно и демонстративно поигрывающий топором. Чрезмерно широкие плечи, короткая шея с головой, поданной вперед, непомерно длинные руки, обнаженные, в буграх мышц и темной поросли волос, – непропорциональность фигуры заставляла думать, что это горбун.
Незнакомец с молчаливым вызовом склонил темноволосую с проседью курчавую голову, зло ухмыльнулся сквозь щетину и неприветливо спросил:
– Че надо?
– Я бы хотел видеть госпожу Ситецкую.
– Как прикажете доложить, милостивый государь? – издевательски шаркался мужчина, разводя руки в стороны и демонстративно раскачивая кистью посверкивающий топор.
– Иван-Константин Оболонский.
– Ах, вот оно что! Значит, Иван-Константин…, – широко осклабился незнакомец.
– Оставь, Джованни, – перебил его грудной, чуть хрипловатый женский голос. Оболонский в изумлении замер. Отзвуки голоса буквально обволакивали томной печалью. Старушка? – про себя рассмеялся Константин.
– Он мой пес цепной, вот и облаивает всех, кого ни увидит, – утомленно продолжил чарующий голос ниоткуда, – Кто Вы, господин Оболонский?
– Я… этнограф, – по наитию ответил тот, почему-то не захотев перед невидимой дивой открываться.
– Этнограф, – удивленно повторила она. Ему показалось, или в голосе прозвучали разочарование и досада? Женщина медлила, – Вы не похожи на этнографа.
– А Вы встречали многих этнографов? – усмехнулся Оболонский, заметив про себя, что женщину не ничуть удивило странное название.
– В Вас чувствуется нечто большее. Властное, что ли?.. – она замялась и ненадолго замолкла, – Что же Вам нужно здесь, господин этнограф? Впрочем, зачем я спрашиваю. Ответ и так очевиден. Башня?
– Вы позволите мне ее осмотреть, сударыня? – спросил Оболонский, вглядываясь в сплошную, без единого просвета каменную кладку. Голос, казалось, шел оттуда, но там не было ни окон, ни бойниц. Так откуда она на него смотрит?
Молчание на этот раз длилось долго.
– Я говорила, Джованни, из-за этой дурацкой легенды нам и здесь не будет покоя, – с легкой досадой сказала женщина и рассмеялась, рассыпав в воздухе тихие шелестящие смешки, – Что ж, господин этнограф. Башню осмотреть я Вам не позволю, но в гости приглашаю. Если не боитесь.
– Боюсь? – недоуменно приподнял бровь Оболонский, следуя за Джованни в распахнутые ворота, – Чего?
Во дворике Башни стояла женщина в черном. Несмотря на жару, ее лицо было скрыто вуалью. И несмотря на жару, Константин поежился.
