Тауматург вернулся в село, у колодца окунул голову в ведро с водой, вызвав неподдельное удивление проходившей мимо молодки, и хорошенько смыл кровь. Из пузырька своей богатой коллекции, хранившейся в сумке, нашел остро пахнущую мазь, не глядя, скалясь от жгучей боли, пальцами втер тонким слоем в рану на голове. Огляделся. Оказалось, он привлек немалое внимание. У трактира стояло несколько мужиков, в поразительном настороженном молчании наблюдая за действиями высокомерного барина, вызывавшего столько кривотолков в селе, однако стоило только Оболонскому выпрямиться и кликнуть: «Эй, любезные! Не одолжит ли кто картузик?», как они чуть ли не вприпрыжку бросились вперед, протягивая кто картуз, кто капелюш, кто тонкую суконную шапку. Константин выбрал что почище, и нахлобучил на голову. Мужики заулыбались. Шутник барин, как оказалось.
…Хоть с заметным опозданием, но найти след уехавшего отряда оказалось нетрудным, однако Константин не учел изобретательности Кардашева: версты через три от села отряд разделился и поехал двумя разными путями напрямую через лес. Оболонский задумался, непроизвольно соскальзывая в некую прострацию: голова глухо гудела и ныла, к горлу подступала тошнота… Вероятность того, что один из следов кружной и поведет его далеко от цели, была половинной. В худшем случае он успеет только к самому действию, и это значило, что не сможет ни предупредить Германа, ни помочь, ни расставить собственные ловушки. Он достал из кармана потертую серебряную монету с чеканкой, которой в этих краях не видывали, подбросил ее в воздух и словил тыльной стороной ладони. Хмыкнул, вглядываясь в нерезкий профиль нездешнего короля, спрятал монету в карман и повернул направо. Выбор был невелик, но и он оказался неудачен. Подвел король, а ведь все могло бы быть иначе…
К полудню Оболонский едва не потерял след. Долго кружил по небольшой вересковой полянке, остро пахнущей пряной сухой травой и медом. В самой серединке небольшого свободного от деревьев и кустарника высохшего клочка земли, заросшего сиреневыми стеблями, был круглый лысый холмик. Его верхушку венчали несколько знатных валунов, впадины между которыми поросли подсохшим из-за жары зеленым мхом. Итак, след привел на холм, но появление всадника спугнуло только гревшихся на солнышке юрких ящериц, обиженно махнувших коричневыми хвостами и улизнувшими в щели. На этом след и обрывался. Оболонский недоуменно застыл. Не вознеслись же преследуемые их люди, в самом деле, в небеса? А ощущения между тем свидетельствовали, что к этому холму ведет только одна цепочка следов и продолжения ей нет. Константин спешился, обошел вокруг валунов. Затем сделал еще один круг, куда больший. И только спустя какое-то время понял то, что было очевидно с самого начала: всадники ушли той же дорогой, что и прибыли. Небось подарочек ему, Оболонскому, чтобы еще больше запутать, задержать в пути. Что и случилось. Кардашев опережал его по меньшей мере на пару часов, а это могло оказаться фатальным.
Это жара, это все проклятая жара, с неудовольствием думал Константин, с тоской глядя в безоблачное синее небо и позволяя пробиться в сознание тоненькой и робкой мерзкой мыслишке о том, что лучшее, что он сейчас может сделать, так это отступить, послать всех подальше, пусть сами разбираются и выкручиваются, раз отказываются от его помощи. Очень трудным был этот последний месяц, чтобы играть в глупые игры с великовозрастным недорослем, который полагает себя слишком взрослым, умным и умелым.
Наедине с самим собой Оболонский иногда мог себе позволить быть ворчливым и недовольным, но только недолго: тратить силы на такие пустяки, как чувства, сожаления или жалость, было излишней, ненужной роскошью.
Тауматург миновал густой подлесок, едва продравшись сквозь спутанные ветви невысокого ольшаника, проехался по полоске соснового бора, до одури пахнущего распаренной смолой, и оказался у края широкой балки, на заросшем высокой осокой дне которой лежало маленькое полукруглое озерцо, с юга обрамленное рядом старых корявых ив. Черноту застоявшихся вод озерца, става по-здешнему, не перебивала даже отраженная синь неба. На другом конце балки, вдали, за лесом-парком, угадывались очертания дома Меньковича.
Константин внимательно осмотрелся. На краю балки он был заметен как одинокое дерево в поле, однако только так он мог видеть все, что происходило внизу. Найти людей Кардашева оказалось не легко, но все же возможно. Он не увидел, а скорее почуял застывшие силуэты в осоке недалеко от става, однако даже превосходная высотная позиция, занятая им, не помогла определить, кто из них и где притаился – маскировка была великолепной. Прятались они явно не от лозника, поскольку для нечисти их скрытность не помеха: человека те чуют за полверсты, а то и больше. На то и расчет? Ловля на живца?
