– Потом я повзрослел, – буркнул Оболонский, недовольно кривясь и отворачиваясь. О годах ученичества вспоминать он не любил, точнее, о той их стороне, когда страстная и совестливая его натура неожиданно взяла верх над привычной и тщательно культивированной скрытностью и сдержанностью и разродилась буйным фонтаном чувств. Он не собирался ни становиться чьим-либо лидером, ни возглавлять какое-нибудь собрание, он вообще избегал шумных сборищ и даже задушевных приятельских бесед, сторонился коллег – нынешних и будущих, и уж точно не рассчитывал на то, чтобы своим заявлением завоевать ненужную ему популярность. Но именно так и случилось. А все началось с того, что он не посчитал нужным смолчать, когда в угоду одному из покровителей университета ректор Бохингер решил переделать университетскую лечебницу, единственное место, где студенты могли постигать основы врачебного искусства, под фехтовальные залы. Врачевство, как заявил ректор, прерогатива других учебных заведений, а тауматургам как представителям отнюдь не рядового сословия не мешало бы научиться в полной мере соответствовать своему будущему положению в обществе. Фехтование, танцы, ведение светской беседы оказались умениями куда более ценимыми, чем способность лечить болезни. Константин, случайно ставший свидетелем лицемерной речи ректора, молчать не стал. Его вдохновенное заявление было заявлением одиночки, но не прошло и двух дней, как речь конкордского графа Оболонского растиражировали, обозвав Манифестом. Так неожиданно Константин оказался в центре скандала, но отказываться от своих слов он не собирался. Его поддерживали, ему угрожали, его восхваляли и ненавидели, а ситуация очень скоро вышла за рамки обычного несогласия со словами ректора. Страсти накалились почти до полного неповиновения университетским властям, а результатом стало смещение Бохингера. И только после этого Оболонский узнал, что был обычной пешкой в чужой игре. Им просто умело воспользовались в обычной борьбе за обычную власть те, кому мешал прежний ректор. После этого Константин уехал из Франкфурта, приобретя стойкое неприятие закулисных игр. Однако о причинах его отъезда мало кто знал.
– И вернулись на родину, где такие, как Вы, не нужны?
– Конкордия – не только белое пятно вокруг Траганы, – медленно ответил Константин, отнюдь не обидевшись на весьма личный и откровенный вопрос. Настолько личный, что на него можно было бы и не отвечать. Но он ответил, – Конкордия – это еще сотня верст пограничных территорий, ничем не отличающихся от всех других мест на земле. И в этих пограничьях полно работы для таких, как вы, Аська или я. Так почему не я?
Оболонский про себя невесело усмехнулся, чувствуя, что на языке у Лукича вертится другой вопрос, но из деликатности тот его не задает. Что ж, в этот раз он не будет отвечать. Статус второго сына влиятельного графа давал ему право вообще ничего не делать. Он мог бы запросто валять дурака при дворе Ее Сиятельного Высочества, как его отец и старший брат, заниматься интригами, без которых не обходится ни один уважающий себя королевский, ну, или приближенный к королевскому, двор. Он мог бы отправиться в кругосветное путешествие, не стесненный ни в деньгах, ни во власти. Он мог бы уехать отсюда в страну, которая по достоинству оценит его магические способности. Но он предпочел ездить по конкордским задворкам, выполняя сомнительные поручения прохвоста Аксена, канцлера Великой княгини Анны, который будто специально подбрасывал строптивому Оболонскому нудные и непритязательные задания, проверяя его на покладистость (впрочем, в этот раз канцлер, кажется, ошибся – задание было не из заурядных). Белое княжество было не совсем свободно от магии, как полагали многие. Невосприимчивостью к чародейству обладали только земли, лежащие в центре страны, чего не скажешь о ее границах. За время существования Конкордии князья Любартовичи, ставшие Тройгелонами по имени первого «белого» князя Трайга, выторговали и прикупили себе немало приграничных земель, расширив свою территорию до Палясья на юге и до Вильны-на-Нерисе на севере. Эти земли дали княжеству возможность обороняться от чужой магии. У него, конечно, были свои маги, но «свои» маги были ценны только за пределами «белого пятна». Это и определяло отношение к ним как к людям, мягко говоря, иным.
