Когда в семье Оболонских, владения которых находились в западной части «пятна», случайно обнаружилось (во время увеселительной поездки в Венецию), что младший сын обладает неким Даром, граф Фердинанд был крайне раздосадован. Поначалу он просто пытался игнорировать этот факт, уверяя всех, что ничего страшного не произошло, что Дар не чахотка и жить с ним можно. Однако когда недоросль Иван-Константин внезапно всерьез заинтересовался своими способностями и настоял на обучении в университете, граф Фердинанд понял, что сын отныне – отрезанный ломоть. Дальше дело пошло еще хуже. Вернувшись в Конкордию, двадцатитрехлетний Константин не бросил свои ужасные занятия, не вошел в число придворных, как того требовала ситуация, и даже не воспользовался выгодным предложением уехать послом в Италию, но просто поступил на службу. И куда? К этому несносному Аксену! Граф Оболонский был в ужасе. Константин время от времени наезжал в отчий дом, чтобы выразить свое почтение матушке, но с отцом и старшим братом поддерживал весьма холодные отношения. Это продолжалось уже два года.
Так почему он все-таки продолжал заниматься тем, что ездил по задворкам Конкордии в поисках спятивших магов и ведьм?
Он очень не любил ответ на этот вопрос, потому что врать самому себе было глупо, а правда была нелицеприятна.
Не было никакого героизма в его поступке. Не было ни следования идеалам, которые только в буйной юности казались чистыми и безупречными, ни неестественной склонности творить добро просто так, из-за предрасположения души. Он не был ни добр, ни невинен, ни доблестен. Служить к Аксену он пошел с целью отнюдь не возвышенной: по возвращении домой из университета, раздосадованный произошедшими там событиями и удивленный более чем холодным приемом домашних, он сильно возжелал досадить отцу и брату, которые слишком ценили свое положение в обществе. Выходка младшего Оболонского и вправду не осталась незамеченной среди конкордской знати, но теперь, по происшествии двух лет этот поступок стал выглядеть глупым и ребяческим. Аксен подозревал нечто подобное, стараясь не столько унизить Константина, сколько заставить его уйти из Особенной Канцелярии по доброй воле, ибо столь высокородных чиновников канцелярия в услужении не держала, однако результат неожиданно оказался обратным: раз за разом объезжая провинцию, сталкиваясь с людьми и нелюдьми, Константин втянулся в работу. Неожиданно для себя даже увлекся. Однако в этом он не видел заслуги каких-то особенных его качеств, за исключением разве что странной тяги разгадывать загадки, раскрывать тайны, но и это фундаментальными чертами характера не назовешь. А если ему и сопутствовал успех на протяжении всех двух лет, то этому причина – опыт, привычка и въедливость, стремление все доводить до конца и ничего более, говорил он сам себе. Да и желание избавиться от горького осадка, до сих пор оставшегося от неблаговидной причины его прихода в Особенную Канцелярию, заставляло трудиться усерднее. А причина была проста, хотя вовсе и не очевидна ему самому: он был еще молод и горяч, а главное, не столь искушен и не столь безнадежно черств в проявлении чувств, каким хотел казаться и каким сам себя считал.
Но об этом Константин не говорил никому и никогда. Он вообще не любил говорить о себе и теперь был немало удивлен, когда обнаружил, что в обществе старенького лекаря Гаврилы Лукича, фуражира ведьмачьего отряда откуда-то из глубин необъятной России, он столь словоохотлив.
…Они еще долго разговаривали обо всем, аккуратно обходя в неспешной беседе обстоятельства смерти Кардашева, потом просто долго молчали, наблюдая за тем, как ложатся густые синие тени на озерную гладь и темнеет чистейшее, без малейшего мазка облаков высокое небо…
К ночи Оболонский обошел вокруг овина, где устроился на ночь отряд, и неторопливо уложил на землю неприметные крохотные пучки трав, улыбаясь про себя – в его действиях явно сказывалось влияние Лукича: необработанные травы – не из арсенала дипломированного тауматурга. Не ахти защита, ни на грош колдовства, к утру развеется, но большей и не надо. А использовать здесь магию ночью было бы ошибкой. Он и так слишком явно заявил о себе и опасался, что его действия незамеченными не остались.
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: на Волхином ставе Хозяин, или как его там, об Оболонском не знал. Или не считал его противником. А вот о Германе и его отряде был осведомлен неплохо. Каким же образом? Откуда? Пусть Кардашев и не скрывал намерений в своей ловле «на живца», осведомленности Хозяина это все же не объясняло. За отрядом явно следили. Кто-то неподалеку. А теперь будут следить еще больше. Использовав магию, Константин объявил себя и тем самым потерял право оставаться в тени, право действовать незаметно, но не жалел об этом. Оно того стоило.
