– Сказка как сказка, – равнодушно пожал плечами Оболонский, – я немало таких слышал.
– Ага, – загадочно подняв вверх указательный палец, Лукич снизил голос до шепота, – Сказка хороша, когда она закончена, а ежели кому в голову придет ее повторить…
– Так Вы тоже в это верите? Что новая Белька объявилась?
– Ну, верю, не верю, – уклончиво ответил Лукич, – Моей вере цены нет, а по части ведьм то Ваша забота. Однако ж сложите два и два: дети пропадают, оборотни бегают, волки на болотах воют… Вот Вам и новая сказка. И чего в старой сказке недостало, то в новую не боязно вставить. Там детей украденных не было – здесь будут, да еще и Белькой хищенные. Может, молва людская забавляется, а может…
– Да уж, под прикрытием старой сказки удобно делать новую, – задумчиво сказал Константин, – Возможно, тут Вы и правы.
Лукич устало откинулся назад, искоса поглядывая на расслабившегося мага. Константин жевал травинку, глядя куда-то в темнеющие закатные небеса. Он довольно быстро восстановился после применения магии, однако вечером все равно предпочел отдохнуть – слабость давала о себе знать. Предчувствие смутно вещало, что завтра будет нелегкий день, а иногда маг прислушивался к тому, о чем предупреждает внутренний голос.
Хорошо бы поговорить с Аськой, распросить о том, что ему сказал вирник. Тот, в ручье которого утоп Мазюта. Наверняка парень про Хозяина узнал больше, чем говорит, и теперь Оболонский понимал почему: иной раз о своих ощущениях и на родном языке сказать-то трудно… Знай он больше о Хозяине – найти стервеца будет куда легче. А знай о нем раньше – не случилось бы то, что произошло на ставе. Непростительная небрежность.
– Часто такое бывает? – ровно спросил Оболонский и не глядя добавил, – Подобные раны?
– К счастью, нет, – тяжело вздохнул Лукич, – Года полтора назад от похожей раны помер наш видец Булка, так он уже старый был, Аська-то на его место пришел. А раны случаются, как без них. Могу – лечу, а уж что выше моих сил – тут только на волю божью положись. Запастись настоящими экстрактами на всякий случай жизни невозможно, сами понимаете. Дорого, а у магов даром не допросишься.
Лукич, вдруг осознав, с кем говорит, смущенно хихикнул, складывая ручки вместе в молитвенном жесте:
– О, простите…
– Не стоит, – с кривой улыбкой махнул рукой Оболонский, – Что правда – то правда. Маги благотворительностью не отличаются.
– Но Вы ведь не о том спросить хотели? – лекарь невинно распахнул глаза, – Вы ж хотите знать, будь у меня достаточно экстрактов, смог бы я помочь Герману? Я ж вижу, Вы переживаете…
Оболонский повернулся, пристально глядя в глаза фуражиру. Тот взгляда не отвел:
– Иные раны нельзя излечить, пока не знаешь, в чем причина. Я умею распознавать многие болезни и умею лечить их всякими способами, умею врачевать сложные раны. Знаю, чем может поразить оборотень, чем грозит прикосновение русалки или как поражает слух голос кикиморы. Но что я могу сделать против редких ядов? Проглоти Герман тот же болиголов, можно промыть желудок, дать укрепляющие травы, но что делать, если яд проник в кровь через открытую рану? Я мог бы почистить кровь, а для этого нужно время. А его у нас не было. Иной раз ничего не остается делать, как признать собственное поражение.
– У Вас обширные знания в целительстве, – спокойно сказал Оболонский. Если Лукич и давал ему шанс оправдать собственное бессилие, то он его не принял. Смерть Германа задела его больше, чем он мог себе в этом признаться.
– Да, двадцать лет я нес послушание в лечебнице при одном монастыре. Тогда игуменом был Пафнутий, целитель от Бога, с величайшим Даром, которого я ни у кого больше не встречал. От него я всему и научился. А потом было лет десять с одним ведьмаком по имени Коготь. Пол-России исколесили… Я люблю свое дело. Больше всего люблю, когда вот так, – Лукич кивнул в сторону погреба, где умиротворенный и порозовевший спал Аська, – А Вы?
– Что я? – лениво удивился Оболонский.
– Почему Вы покинули ученую Европу и вернулись сюда? Я слыхал, Вам прочили блестящее будущее…
– Слыхал? – криво усмехнулся Константин, прищуривая глаза в недоверии.
– Герман рассказал, – охотно пояснил Лукич, – У него приятель был из тауматургов, учился как раз во Франкфурте и как раз в то время, как и Вы там были. Так тот приятель сказывал, Вы были лучшим стузиозусом, но вдруг чуть не бунт устроили, люди за Вами пошли. Призывали магию сделать полезной, чтоб людям и на совесть… Так что же случилось потом? Вас исключили?
