Утром ведьмаки, за исключением с трудом приходящего в себя Аськи и присматривавшего за ним Лукича, отправились к Волхиному ставу. Взять вчерашний след оборотня они не рассчитывали, но оставалась надежда обнаружить что-нибудь еще, не замеченное раньше. К тому же следовало хорошенько потрясти лозника, тот наверняка знал немало. Вчерашний день трудно было назвать рассудительным и разумным, а потому не стоило искать объяснения тому, что ведьмаки упустили из виду лозника вчера, после ранения Германа. Бестия была бы куда более сговорчива, пока еще свежо ее потрясение, теперь же время и возможность получить ответы были упущены, но и ночь спустя стоило попробовать выбить из нее правду.
Оболонский поначалу отправился с ведьмаками, однако не на став, здесь ему делать было нечего.
Недалеко от озера проходила дорога, которая вела через низину огромной заболоченной балки к дому Меньковича. Именно им тауматург и интересовался.
На слишком частое в эти дни упоминание легенды про Бельку нельзя было не обратить внимания. О ней говорили все и везде. Любезный господин бургомистр смаковал двухсотлетней давности ужасы злодеяний коварной ведьмы; его дочь равнодушно, но с поразительной убежденностью в достоверности сведений перечисляла число ею убитых, забитых, заморенных; вдова, ведущая отшельнический образ жизни, храбро пряталась за факты, неизвестно кем собранные, но выглядящие вполне достоверно; селяне при имени Бельки испуганно крестились. Белька очень интересовала Кардашева, о Бельке беспокоился Лукич, о Бельке писал отставной полковник Брунов. Уже из-за одного этого интереса следовало проверить, а нет ли у него куда более реальных причин, чем старая история, превратившаяся в легенду. Константин так и собирался поступить.
По правде сказать, ближе всего к правде Оболонскому казалась версия Катерины Ситецкой, но как ни странно, дело было вовсе не в правде. Как раз наоборот. Истина никого не интересовала. Никто не хотел знать, что на самом деле случилось с женщиной по имени Любелия, никому не нужны были доказательства ее вины или невиновности. Никто не видел в ней реальную женщину, страдающую, любящую или ненавидящую, живую или мертвую. Легенда жила сама по себе. И прав был Лукич, опасаясь торжества лжи и невежества.
Константин не знал, есть ли связь между похищением детей, оборотнями и легендой. Но если кто-то и решил возродить старую легенду, то маловероятно, что это связано с деторождением. Любелия страстно желала произвести на свет собственное дитя, а не отправить на тот свет дюжину или около того чужих. Из-за своей неудовлетворенной страсти женщина могла тронуться умом, но трудно было даже представить, чтобы ее ненависть обернулась против тех, в чьих глазах она видела утоление своих страданий. Для чего новой Любелии похищать детей? Вместо собственных нерожденных детей, как объяснял словоохотливый Базил? Но дети не бревна, в углу сарая не уложишь. О дюжине чужих детей хочешь – не хочешь, а пойдут слухи, разве только они не спрятаны за высоким забором в большом доме, вроде «замка» Меньковича… Да и смысл? Для колдовских зелий и мазей? Уже лет триста не было слышно о столь изуверском способе готовить колдовскую мазь, как вываривание тел младенцев. Раньше подобное зелье использовали как основу для всех колдовских эликсиров, а мазью натирались, чтобы покидать телесную оболочку и летать. Но даже если отбросить в сторону нечеловеческую жестокость и извращенность, этот способ был слишком затратным и ненадежным, а полученные соединения нестойкими: зелье быстро портилось под воздействием солнечных лучей, потому его нельзя было использовать днем, к тому же мазь могла разрушиться прямо во время полета, из-за сам полет чаще всего был коротким, суматошным и нервным – никакого удовольствия. И для этого нужны были младенцы, еще лучше некрещенные. Но разве младенцев похищали в звятовских селах да хуторах?
Константин услышал немало вариантов легенды про Бельку. И вот что оказалось примечательным: рассказ Ситецкой и с трудом различимые записи Брунова сходились в одном. Любелия была одержима только рождением собственного ребенка, все же остальное ее не интересовало. Если при этом исчезали люди, то это почему-то подозрительно напоминало устранение неугодных – исчезнувшие, судя по архивным изысканиям отставного полковника, были мужиками зрелыми и гораздыми на смуту, а их устранение было на руку либо властям, либо тем, кто держал в узде и сами власти. Вывод, который напрашивался из всего этого, был прост, хотя и не доказуем: страх и панику сеяла не Белька, а тот, кто считался ее жертвой – муж. Янич воспользовался болезнью жены, а когда достиг своей цели – убрал Любелию с помощью инквизиции, отведя от себя подозрение в убийстве кметских смутьянов.
Но это было двести лет назад, во времена суровые и неспокойные. А сейчас? Сейчас были исчезнувшие дети лет восьми-десяти, оборотни, «экселянт» и страх. Чем еще, кроме места – дома на болоте – истории схожи? Считай, что и ничем.
